Русская (?) деколониальная литература будущего
После начала полномасштабной войны России против Украины в российском обществе многое изменилось. Коснулось это и литературных институций: старые иерархии рушатся, система разваливается, и ни один авторитетный куратор или издатель не предложил эффективной стратегии «писательского выживания» в таких условиях. «Активатика» предложила писателю и литературному критику Леониду Георгиевскому рассказать, что происходит сейчас внутри литературных сообществ и какими могут быть новые пути развития русской (или уже русскоязычной) антиколониальной, антиимперской литературы.
Споры о будущем русской литературы после 24 февраля не прекращаются.
Один из ключевых вопросов: какой будет русская литература после смены режима и будет ли она вообще, если Россия распадётся на множество федераций, упразднив тем самым десятки привычных конструктов? Распад империи, однако, дело медленное, и тотальное переосмысление литературных концепций мы можем не застать. Второй вопрос — о вине русских писателей в происходящем, на который ответил поэт и переводчик Дмитрий Кузьмин в статье для «Радио Свобода»: «Для передачи энергии с одних этажей культуры на другие требуются довольно сложные механизмы — как получается, что одним нациям удаётся эти механизмы построить, а у других они толком не успевают возникнуть? Что сделали неправильно русские поэты, десятилетиями звавшие к пониманию Другого и к солидарности с ним, или русские прозаики, десятилетиями препарировавшие раковую опухоль господствующего дискурса, если в итоге их десятипроцентная аудитория панически разбегается из страны, пока оставшееся большинство радостно зигует или обречённо закупает за свой счёт обмундирование для участия в преступной войне? Трудно ответить — и ответ явно потребует времени, но, спросив себя об этом А, спросим и про Б: что делали неправильно Кафка и Брехт, не предотвратившие Освенцима?»
Так или иначе, имперская составляющая русской литературы, от Ломоносова, который воспевал завоевания царей и цариц, до Бродского с его гиперэмоциональной украинофобией, никуда не делась, а количество проимперских и равнодушных авторов значительно превышает количество зовущих к пониманию Другого, то есть человека иной национальности, идентичности и просто не похожего на тебя. Если z-поэты выступают на телевидении, а их телеграм-каналы читают десятки тысяч (не говоря уже об огромной аудитории таких пропагандистов, как Захар Прилепин), то публика антивоенных авторов заметно меньше. Это как сто человек на площади и тысячи сидящих дома, потому что неохота, да и страшно, выходить. Вероятно, в будущем некоторые «онтологические домоседы» присоединятся к антиколониалистам после новой оттепели, подобно тому, как некоторые писательницы неожиданно стали феминистками, когда это движение ненадолго стало в России «модным» (например, поэтесса Василина Орлова, известная в Фейсбуке постами о женской свободе, и журналистка Белла Рапопорт когда-то были антифеминистками и резко отзывались о «птичьем феминизме»). Но, допустим, режима больше нет. Что у нас в сухом остатке? Уточню, что не претендую ни на роль пророка, ни на истину в последней инстанции.
Год назад журналист и автор телеграм-канала «Книгижарь» Сергей Лебеденко в рецензии на сборник «Сибирь: счастье за горами» отмечал: «Странно, что в сборнике нет текстов ни одного человека тувинской, ненецкой, эвенкийской или другой народности: Сибирь — земля их предков, место, где они живут до сих пор, но голоса им здесь не дали. Возможно, дело за будущим». Антология, составленная Сергеем Шаргуновым и Захаром Прилепиным, впрочем, и не могла быть иной: даже если рассказы русских прозаиков не пронизаны снисходительным имперством, а представляют собой этакое доброжелательное осмысление быта «благородных дикарей» (один из характерных примеров — история Натальи Клевалиной о Тыве), — это практически всегда репрезентация русского человека в привычных постсоветских или квазиэкзотических декорациях, взгляд на коренные народы Сибири снаружи, а не изнутри.
Иногда мне кажется — и некоторые мои знакомые, принадлежащие к национальным меньшинствам, с этим согласны, — что русский язык не всегда подходит для передачи переживаний потомка аборигенов Севера и Сибири. Родной же язык малых народов нередко забывается, словно стирается, и непонятно, как создавать на нём художественную прозу. Удачные примеры репрезентации чукчей, якутов или ненцев в книгах Юрия Рытхэу или Анны Неркаги относятся к более ранней эпохе. Кочевница Анна Неркаги, пишущая на русском, выдвигалась на Нобелевскую премию; её книги, с одной стороны, рассказывают о быте северных народов, современном писательнице или футуристическом, а с другой почти невозможны без соприкосновения с имперской завоевательской культурой. Неркаги — фанатично верующая православная, чьи убеждения, впрочем, несут отпечаток северного шаманства и представляют собой чистую эклектику. Такие авторы противопоставляют северное православие кочевников «деградирующему» христианству Москвы-Вавилона и даже если используют русский язык, то очень по-своему. Почему бы на этой почве не появиться якутским, ненецким и чукотским аналогам «Пути паломника» Джона Бэньяна, подрывающим архаичный постхристианский дискурс империи изнутри?
Книги русскоязычных представителей национальных меньшинств даже сейчас могут быть «нерусскими», «неимперскими» по своей сути: так, в поэзии лауреата премии имени Драгомощенко (после 24.02.22 временно закрыта) Дорджи Джальджиреева нет ничего специфически русского: это сплав калмыцко-буддистской оптики и общеевропейского неомодерна.
Возможно появление авторов, называющих себя ромскими, бурятскими, татарскими русскоязычными писателями, старающимися отмежеваться от имперского контекста, и воссоздание литературы на языках малых народов. Кто-то, не будучи украинцем, но живя в Украине, перейдёт на украинский (поэтессе Патриции Килине в своё время для этого не понадобилось покидать США), кто-то, будучи русским жителем Татарстана, на татарский — не из личных, как у американской поэтессы, но из политических и этических побуждений. То есть будет делать то же самое, но на другом языке — или не совсем то же самое, но это отдельный разговор. Может быть, новый Чимит Цыдендамбаев, пишущий на бурятском, не скопирует канон русского «большого романа», а обратится к аутентичным буддистским произведениям — терма, объединяющих религию, философию и своеобразную метафорику. Но не все вернутся к корням. Я, потомок оседлых тверских цыган по одной из линий, вряд ли смогу писать на языке русска рома. Плохо знал его и мой дед, который всю жизнь пытался ассимилироваться к общесоветской, а точнее, общерусской, культуре, чтобы его не затравили.
Хотелось бы надеяться, что российские эмигранты поумерят пыл и сообразят, что патетические заявления вроде: «...если мы прямо сейчас не изобретём заново современную русскую литературу и не издадим её здесь, в эмиграции, в Армении, в Грузии, в Латвии, в Германии — не будет никакой русской литературы», — выглядят странно.
Во-первых, будет: не Прилепиным единым. Сейчас в России по различным причинам остаются такие авторы, как неомодернисты Марианна Гейде и Виталий Лехциер, квир-поэтесса Мария Лобанова, филолог и критик Алексей Масалов, писательницы-феминистки Оксана Васякина и Евгения Некрасова и многие другие. Кто-то из них открыто выражает несогласие с происходящим, кто-то пытается, как некоторые диссиденты 70-х, «жить мимо эпохи», презрительно игнорируя её вызовы. Кто-то из них со временем пополнит ряды эмигрантов, но покинут Россию не все.
Во-вторых, такие манифесты подозрительно напоминают агрессивную проимперскую экспансию: как бы протестующие доброхоты в эмиграции не начали теснить армяноязычный книжный бизнес (а ведь армянская культура покажется не только древнее, но и богаче русской, если очистить русскую, точнее, московскую, московитскую, от присвоенных ею достижений других народов). Говоря о чужом опыте, других народах и социальных группах, русский автор должен будет нащупать новые пути осмысления материала и отказаться от всё ещё притягательного, но старомодного и почти бессмысленного подражания советским и постсоветским колониальным книгам наподобие «Дерсу Узала». Отказ от русско-национального эгоцентризма не разрушит русскоязычную литературу, как не разрушила её деконструкция дворянской оптики в начале XX века.
Патриотическая же, ультраконсервативная в плохом смысле поэзия и проза останется на страницах малопопулярных листков вроде «Московского литератора», выродившись в забавный казус, который уже никого не пугает. Русские писатели, якобы возрождающие «великую традицию Толстого и Достоевского», либо поймут, что толстовство — это не только скрепы, но и крамольные анархизм и антиклерикализм, а место русской литературы в мировом пантеоне чуть ниже, чем представлялось, либо останутся графоманствующими шутами, гоняющимися за призраком империи. На освобождённых же территориях — хотелось бы надеяться — расцветут либеральная исламская литература на разных языках, феминистская литература, не зависящая от унизительного сотрудничества с патриархалами и ксенофобами, квир-литература, новая массовая, «формульная» проза, такая же интересная и разнообразная, как японская манга. Вот только, как говорил Николай Некрасов, «жить в эту пору прекрасную / не доведётся ни мне, ни тебе».
---
Иллюстрации: нейросеть DALL-E