Мариупольцы: «Город стёрт с лица земли, отдан на растерзание»

За ДК «Фестивальный» на улице Ленина в Таганроге прячется спортивный комплекс. В последние дни он стал центром размещения прибывающих из Мариуполя беженцев. Узкая дорога уставлена малогабаритными автобусами, все парковочные места заняты авто с не ростовскими номерами, на некоторых надписи «Люди», «Дети». По дороге туда-сюда бегают мужчины в синей форме спасателей, помогая донести вещи людям, среди которых много пожилых и больных.

У входа в здание женщина в коляске пререкается с мужчиной в той же синей форме, по-видимому, старшим среди спасателей. Он дает распоряжения, отвечает на вопросы, распределяет потоки людей. «Что вы будете здесь делать, стоять на лестнице?, – спрашивает он у колясочницы. – Вас только привезли из больницы». «Мне надо в другую, у меня щитовидка», – пытается она настоять на своем, но не находит понимания.

Мужчина с плакатом, на котором написано имя и мариупольский адрес его родственников, останавливает проходящих с вопросами, из какого они района города, не знают ли что-то о судьбе улицы и его родных.

В фойе Дворца спорта справочная служба, левее комната отдана для оформления бюрократических процедур. Беженцы пытаются в соседнем отделении Сбера оформить банковские карты для получения обещанных 10 тысяч рублей. Успевают не все. Как пояснил сотрудник спасательной службы, на форме у которого выбито «Д. Ващенко, начальник СПС», бывает, что от границы привозят людей и тут же пересаживают в поезда, которые везут в российские регионы. По его словам, кого-то успевают записать, а кого-то нет, поэтому списки не точные, и их сразу же отдают в штаб. Перед столом, за которым он сидит, вывешены номера телефонов, по ним можно наводить справки о близких. Внутрь здания, где размещены беженцы, можно попасть только по специальным пропускам, журналистам – по предварительной аккредитации, согласованной с пресс-службой правительства области.

В зале постоянно мало кто находится, бегают по улицам, пытаясь оформить банковскую или сим-карту, в магазин, кому-то даже удалось снять временное жилье. Но больше всего транзитных, которые перемещаются с вещами. С торца Дворца спорта стоят автобусы, в них собираются те, кто в скором времени отправится на ж/д вокзал, поедут в Тамбов или Рязань.

Сидящие в одном из автобусов люди общаются на эмоциях.

– Мы говорим: а если нас не устраивает Тамбов, нам обещали Ростов! – Не согласны – идите своим ходом, куда хотите, – рассказывает женщина средних лет, назовем ее Зинаида (своё имя озвучить она отказалась – ред.).

– Нет, мы благодарны, что отдохнули. Поели. Нас четверо (мама, дочь с мужем, их ребенок), – вклинивается дочь Катя. Спасибо, что накормили, я все время есть хочу. Слава богу – мы живы.

– Это Бога заслуга, прерывает ее мать. – Вот это не говори, мы не просили нас бомбить.

Женщины приехали прошлой ночью. Их разместили в спортзале, они немного отдохнули, поели, одежду сменили в Донецке, взяв из секонд-хенда. После месяца в подвале без воды, еды, света – это уже очень много, считают они.

«Я в пятиэтажке жила, 8 марта вынесло всю квартиру, мы сначала попрятались в подвал. Потом начали долбить наш квартал, мы перебежками добрались в частный сектор, к маме. Там тоже бомбили, мы сидели молились, чтобы в дом не попало. У нас население 400 тысяч человек, можете любого спросить – все в такой ситуации», – продолжила рассказ Катя.

«Там нет сейчас живого места. Мы сначала думали, что бьют по отдельным районам... Весь город стирают с лица земли. Мэр сбежал за неделю, никакой помощи ни от кого. До начала обстрелов машины миссии ОБСЕ с флагами ездили по городу, потом исчезли».

По данным украинских источников, городской голова Мариуполя Вадим Бойченко покинул осаждённый город, поскольку там нет связи. «В Мариуполе связи нет, поэтому Бойченко пришлось находиться в другом месте. Мы поддерживаем с ним связь, и продолжаем работать над созданием зеленого коридора для вывоза людей. Эта работа невероятно сложная, и она проводится в полной коммуникации с моими запорожскими коллегами и главой города Вадимом Бойченко», – заявил председатель Донецкой ОГА Павел Кириленко.

– Как же вы выживали, что ели?

– Месяц просидели, ели крупы, сваренные на воде, костры на улице разводили под бомбежками: развели – убежали, поварили немного – снова в укрытие. Люди выходят поесть приготовить, снаряд попадает – убил, за водой идут – их расстреливают. Убитых никто не забирал, накрыли и всё. По обозначениям мы не знали, кто стреляет – прямо сыплется град снарядов. А ночью самолеты идут. Город весь горел. Мы месяц в темноте сидели. Самое страшное: никто не поможет, скорую не вызовешь, пожарных нет, никакие службы не работают. Если тебя ранят – от потери крови умрешь, некому помочь, – перебивая друг друга говорят беженки.

В автобусе время от времени усиливался детский плач, на него, как на фон, почти не реагировали, успокаивали вяло. Рядом с нашими собеседницами сидела худенькая старушка, вставляла от себя фразы «связи не было», «свет отключили на второй день» и плакала.

– Люди сами выезжали легковушками, а у нас нет. Мы решили попытаться выйти: либо здесь умрешь, либо по дороге расстреляют. Вышли на окраину, водитель, последний, кто уезжал, посоветовал идти по низу в сторону моря. Мы ползли вдоль моря, вышли на блок-посты на Мелекино, там уже встречали нас военные ДНР. Мы попали случайно под эвакуацию – это была вторая. Нигде о ней никакого слуха, хоть бы листовки бросили с самолетов: идет эвакуация, пытайтесь выбраться туда-то, чтобы люди знали. Вышли случайно. А уже в Мангуше четырьмя автобусами нас вывезли в Донецк, через обстрелы – там тоже идет стрельба. Вторая партия пять автобусов, 196 человек, – рассказала Зинаида.

Некоторые фразы Зинаида говорила почти буднично, некоторые повторяла по нескольку раз, высказывая их гневно, словно выплевывая. Сама себя прерывала, отворачивалась, переводя дух, и продолжала. Боль, упрек, обвинение – непонятно кому.

– А там уже никого нет почти живых, никакие «нацики» не прикрываются населением, как у нас тут спрашивали журналисты. Заходите и берите его (город, ред.), может еще хоть кто-то выживет. Если еще будут тянуть – останется ровное место. Люди не выживут, там еды нет, воды нет. Город просто отдан на растерзание. С 24 февраля идёт выполнение планомерное геноцида по уничтожению населения города. Голодом, холодом, расстрелами. Город с лица земли стерт, вы не представляете, как это страшно.

Если бы был выбор, уйти на российскую территорию или украинскую, что бы выбрали?

– Хоть куда, лишь бы выжить, – говорит Зинаида.

– Я бы пошла в Россию. Потому что здесь не бомбят, – отвечает Катя.

Странно устроена человеческая психика: когда говорили о человеческих страданиях, женщины преодолевали боль, но не плакали. Зинаида держала за поводок собачку, та сидела смирно, и когда женщина заговорила о брошенных животных, расплакалась: «У меня там два кота и две кошки остались, собак всех побросали, вот одну только, 12-ти лет, взяли». Остальные женщины тут же подхватили, говоря сквозь плач: «Бедные животные с голоду дохнут под снарядами», «Я высыпала весь корм, оставила своего кота-любимчика, мы с ним вместе спали…». Плачут.

Общение прервал тот же начальник спасательной службы. Он рассаживал людей перед отправкой, в один из автобусов все-таки направили и женщину-колясочницу. У отъезжающих всё так же расспрашивал про своих родных ростовчанин, он уже не держал плакат, а перешел на личное общение. Мы остановились послушать его разговор с беженкой из Мариуполя – назовём её Аллой.

– Выбраться оттуда практически нереально. Мне удалось, я бежала под обстрелами, недалеко живу от молитвенного дома и с верующими уехала. Оттуда уже нас автобусами привезли на Старобешево. Там дали «корешок», взяли отпечатки пальцев. Чтоб получить этот корешок, еще 7 кругов ада надо пройти, теперь уже бюрократического. Заполняется анкета, потом вызывают – ты ждешь, пока вызовут, это столько нервов, потом снимают отпечатки и только после этого дают корешок для свободного перемещения по ДНР. Без него через границу не пропускают. Потом нас фильтровали на предмет принадлежности к военным организациям. По сути это и есть фильтрационные лагеря, о которых много говорят. Оттуда нас привезли сюда, а теперь на вокзал на поезд – и в Тамбов», – успела Алла коротко обрисовать свой путь и села в автобус.

Большинству из них ничего другого не остается – они потеряли свои дома, всё имущество, накопленное годами, и вырвались – кто с маленькой сумкой, кто вообще без ничего. Сейчас их путь на вокзал, в неизвестность. А рядом другая жизнь, которая видит и не «видит» эту. В спорткомплекс как ни в чем не бывало заходят стайки девчушек-подростков, шутят, обсуждают что-то свое. Понимают ли они, какое горе рядом с их привычной жизнью?

На пригородный вокзал тянутся вереницы счастливчиков. Сами. Их не везут автобусами. Ранее они также вырвались из Мариуполя на своих машинах. Они остановятся у ростовских родственников и знакомых. Вот большая семья, можно сказать даже не одна, два-три поколения. Им повезло вывезти много вещей – многочисленная поклажа переносилась в вагоны в два приема, там домашние животные и даже детские игрушки. В Ростове их ждут родственники.

Вот женщина с огромной сумкой-баулом. Тоже едет в Ростов, к хорошим знакомым. Представиться отказалась, но рассказывала о пережитом охотно, говорит, ей так легче становится. Она спокойна, даже улыбается, говорит, уже почти удалось оставить всё в прошлом. Добралась до российской территории одна, муж уходил другими тропами, и скоро они должны здесь встретиться. Её взрослая дочь буквально накануне 24 февраля уехала с друзьями в Киев, когда там начали бомбить, перебрались в Винницу, а потом в Западную Украину. «Прятались в подвале своего дома, мы живем на окраине, в частном секторе. Дом остался пока цел, оставила в нем брата, у которого 14 февраля родился ребенок», – пояснила она. Из Мариуполя, по словам женщины, успели выехать в первые дни те, кто не зевал – за границу, вглубь Украины. Потом становилось сложнее с каждым днем – поля вокруг города заминировали. Кладбище три дня разминировали, там выросла гора железа.

Разговор быстро перетекает в мирную плоскость – за окном электрички видна горящая стерня: «И у вас поджигают!». Психика у всех разная, кто знает, какую глубину переживаний скрывает внешняя отстранённость.