Ответ экономистам: зачем нам биоразнообразие?

И что общего у московского газона, дальневосточного леопарда и плесени.

Зачем нужно биоразнообразие? Одним не требуется ответ на этот вопрос – ведь, рассудить философски, и так ясно – все живые существа имеют право жить на планете. Для других же он звучит непонятно. Конкретный ответ на него пытаются получить не только биологи, но и экономисты – рассчитывая «стоимость экосистемных услуг», которые оказывает человеку природа. Ведь если разбить автомобиль, очевидно, кому и какой будет нанесен материальный ущерб. А если вырубить лес? Или проложить на месте газона парковку? Если где-то в горах исчезнет последний дальневосточный леопард, разве от этого потеряет что-то российская экономика? В 2008 году в российском Государственном университете управления нашли ответ, использовав для расчета формулу Американского Национального Управления по делам Океана и Атмосферы: исчезновение последних на тот момент 40 особей этого леопарда на планете, было бы равно ущербу в 722 млн долларов.

Москву часто называют каменными джунглями. И жизнь в городе действительно не отменяет законов биологии. Где-то далеко в горах дальневосточный леопард вымирает, в том числе из-за бессистемной вырубки лесов, фрагментации и сокращения ареала своего обитания и инбридинга – то есть близкородственного скрещивания из-за своей слишком малой численности. И все те же негативные факторы будут верны и для городских популяций тех видов растений и животных, которые живут рядом с нами. Лес разрезало новой трассой? Звери, обитающие в нем, скорее всего, обречены остаться каждый на своем отрезке. И чем сильнее будет фрагментация, тем быстрее локальная популяция угаснет. Единственный пустырь между домами отдали под парковку? Очередной газон оказался под плиткой? Значит, погибли не только почвенные животные, многие растения и насекомые, но где-то по соседству бабочки, пчелы лишились возможности расселиться дальше, сделав на этом участке остановку, набраться сил и найти еды. Известно, например, что многие пчелы не могут перелетать дальше, чем на 1,5-2 километра. Казалось бы, ну и что? Некоторым пчелам, обитающим в Москве, чтобы выжить, нужно одно единственное растение. Например, мелитта зубчатковая (Melitta tricincta) посещает только зубчатку. Что будет человеку, если исчезнет эта мелитта? К сожалению, можно узнать только опытным путем. И он может нам не понравиться. Например, в одном только 2019 году в России, по оценке Национальной ассоциации пчеловодов и переработчиков пчелопродукции, потери из-за снижения численности одного единственного вида – домашней медоносной пчелы – превысили 1 трлн рублей. Это без учета потерь от вымирания диких пчел, которых не считали пчеловоды. В мире, по оценкам ООН, с опылением сельхозкультур пчелами связано производство трети всего продовольствия в мире – оно оценивается в $380 млрд.

Или другой пример, иллюстрирующий «эффект бабочки» – история из середины XX века: через два года после того, как в Китае объявили войну воробьям, якобы уничтожающим посевы на полях, случилась такая вспышка вредителей и последовавший за ней спад урожая, что от голода умерли от 10 до 30 млн человек.

Довольно наивно полагать, что мы заранее можем оценить любой ущерб. Или предсказать ход событий в случае, если из экосистемы выпадет хотя бы один ее элемент. В масштабах планеты человек знает ничтожно мало, но успешно пользуется теми открытиями, которые периодически случаются. Мы не знали когда-то о свойствах плесневого гриба пеницилла, давшего нам пенициллин; ивовой коры, благодаря которой появился аспирин, и рисовой шелухи, из которой синтезировали витамин В1. Думаю, что экономический эффект от этих открытий для мировой экономики оценить уже не составит труда. Зато невозможно рассчитать недополученную выгоду из-за потери тех видов, о свойствах которых мы уже не узнаем – потому что снижение биоразнообразия идет огромными темпами. По оценкам ученых, каждый год, например, общая биомасса насекомых снижается на 2,5% в год. Это не считая растений, грибов, микроорганизмов и других, потенциально полезных для человека существ, о существовании многих из которых он даже не узнал.

А что в Москве? В 1990-е годы, когда многие газоны в городе были еще с травой по колено, а городские парки – нормальными лесами и лугами, из-за фрагментации тут уже не могли обитать жизнеспособные популяции животных даже среднего размера, такие как заяц или горностай, а среди мелких (и хорошо изученных), как дневные бабочки, на момент первого издания Красной книги города Москвы в 2001 г. было потеряно до трети видового состава. Но если вымерла треть бабочек, значит, вымерла и примерно треть менее изученных насекомых – опылителей, энтомофагов, почвообразователей, деструкторов отмершей древесины и др. К моменту второго издания Красной книги Москвы в 2011 это подтвердилось в отношении шмелей и стрекоз.

Однако около 70% видов – оставалось и продолжали выполнять свои функции. Благодаря этому, данные лесопатологических исследований показывали в тот период, что крупные природные массивы, дающие наибольший вклад в сохранение нормальной экологической обстановки в городе, находятся в относительно благополучном состоянии.

По мнению Людмилы Волковой, эксперта Центра охраны дикой природы и научного редактора Красной книги Москвы, критичным будет «рубеж», когда сохранность насекомых в Москве снизится до 50%, то есть вымрет ещё 20-30% видов энтомофауны – из-за избыточно частой стрижки травы, массового благоустройства парков (и даже особо охраняемых природных территорий) и просто интенсивного «запечатывания» почвы в городе. И тогда человеку самому придется возмещать подорванную способность зеленых пространств к саморегуляции и применять для контроля численности вредителей в городских парках ядохимикаты, так как будет снижена численность и разнообразие беспозвоночных-энтомофагов (наездников, паразитов, хищников), певчих птиц.

Альтернатива – пользоваться «экосистемными услугами» природы, а не бороться с ней. Например, неоднократно были проверены на практике ее восстановительные способности для здоровья человека. Еще в 1981 году в Чалмерском технологическом университете в Швеции доказали, что пациенты госпиталей, которые могли смотреть из окон своих палат на деревья, восстанавливались быстрее, чем те, чьи окна выходили на здания. Похожие результаты есть и для детей – исследователи Тейлор и Куо заметили, что дети с синдромом дефицита внимания показывали улучшения по части концентрации после 20-минутной прогулки в парке.

Так зачем же нам биоразнообразие? Чтобы есть, чтобы лечиться, чтобы не болеть, чтобы отдыхать, чтобы экономить, чтобы зарабатывать. Достаточно ли этих аргументов, чтобы защитить один газон, один пустырь, один лес? Чтобы наконец перейти от позиции «что полезного дает нам природа» к той, где достаточно ответа «потому что все живые существа имеют право жить на этой планете».

Автор – Надежда Кияткина, координатор проекта «Заповедный луг», магистр биологии по направлению «биоэкономика, биотехнология и биоинженерия».

Фото – Алексей Денисов.