Андрей Волна – российский медик в украинском госпитале

С первого дня полномасштабной войны украинские медики днем и ночью спасают раненых, работают с тяжелейшими травмами и проводят сложные экспериментальные операции. Герой этого интервью – родившийся и много лет проработавший в России врач-травматолог Андрей Волна. Вскоре после начала полномасштабного вторжения он уехал из России. А теперь работает в одном из украинских госпиталей, помогая раненым военным и гражданским восстанавливать поврежденные конечности. Мы поговорили с Андреем Волной о его решении поехать в Украину, работе в госпитале, экспериментальных медицинских технологиях, отношениях с коллегами и надеждах на лучший мир.

– Здравствуйте, дорогие зрители и читатели «Активатики». Сегодня у нас очень интересное интервью, которое откроет для вас мир военной медицины. Мы расскажем о том, какое чудо сейчас творят медики в Украине, и не только украинские медики, но и медики со всего мира. Познакомим вас с нашим героем. Это травматолог из Эстонии, с большим опытом работы, очень известный человек в медийном пространстве. Андрей Волна, здравствуйте.

– Здравствуйте! Рад приветствовать вас, а также всех зрителей и читателей.

– Вы же не просто попали из Эстонии в Украину, до этого вы много лет работали в Москве. Как сейчас к вам относятся украинцы, коллеги и люди, которых вы лечите? Они же знают, что вы работали в Москве.

– Совершенно верно, но сначала небольшой дисклеймер. Я работаю волонтером-добровольцем в составе хирургической бригады военного госпиталя. И да, действительно, весь мой предыдущий опыт связан с работой в России. Я родился в Сибири. Работал в Сибири, потом переехал в Москву и работал в Москве. Но моя поездка в Украину началась не 5 сентября второго года полномасштабной агрессии. Моя активность в Украине началась в 2007-2008 годах, когда американские коллеги пригласили меня туда.

– Для чего?

– Для того, чтобы поднять существующий на тот момент уровень травматологии, чтобы вместе проводить курсы постдипломной подготовки травматологов-ортопедов в Украине. И вот с того времени, то есть пятнадцать лет, я практически ежегодно, а часто и по несколько раз в год бываю в Украине. У меня здесь много друзей среди коллег. Мы не только проводили курсы, мы вместе оперировали в то довоенное время, еще до 2014 года и после 2014 года, и сейчас – с началом полномасштабной агрессии.

– Почему вы решили покинуть Россию?

– После начала войны, с 2014 года, появилось ощущение, что Россия, страна, в которой я родился, становится все дальше и дальше от меня. Я имею в виду общественное настроение прежде всего. Это ощущение меня не покидало.

И некоторые из них (моих коллег), все мои посты в социальных сетях, мою активность, докладывали руководству. В какой-то момент мне сказали: «Вы знаете, Андрей Анатольевич, ваша общественная позиция… Ведь позиция нашей власти заключается в том, что это не оккупация, это даже не аннексия, это присоединение, а вот вы против». И сказали, что мне лучше уйти, чтобы не дискредитировать нашу клинику.

Я перешел в другую, и снова мне предложили руководящий пост. Я работал достаточно счастливо, однако, когда началась полномасштабная агрессия, я не мог молчать. В тот момент я, наверное, был наивен. Мне казалось, что мы, врачи, особенно травматологи-ортопеды... Ведь что такое война? Это травматическая эпидемия. То есть эпидемия, когда ведущим является не вирус или какая-то бактерия, а ведущим фактором становится множество травм. И с нашей, врачебной точки зрения, так оно и есть. Поэтому мы, как и любой врач, особенно травматолог, должны выступить против этой эпидемии.

Я записал обращение к врачам. Я призывал выйти (с антивоенным протестом). Кое-кто меня поддерживал, но на очень приватном уровне, скажем так. Я оказался практически в одиночестве. Те люди, которые поддерживали меня, в итоге уехали. Но и после этого я не снижал уровень антивоенной активности и в том месте, где я работал, и в социальных сетях.

Меня предупредили, что уголовное дело наготове, и нужно уехать. Это мне сказали мои пациенты, поскольку я работал в клинике, где лечились разные люди, в том числе из силовых структур. Когда я получил предупреждение с одной стороны, с другой, с третьей, я понял, что надо уезжать. Не только потому, что я ненавижу войну и я не могу находиться в стране, которая развязала эту войну, и в среде, которая в основном поддерживает войну. Но и потому, что (меня ожидает) уголовное преследование. Моя жена, она врач нейрохирург, тоже антивоенная активистка. У нас трое несовершеннолетних детей. Значит и детей заберут. Сейчас такая практика в России. Ну и главное, это неприятие войны как таковой.

Поэтому я обратился в консульство Эстонии. На гуманитарном основании нам дали визы. Мы сели на машину. И 5 сентября 2022 года мы пересекли границу России и Эстонии. При пересечении границы я попросил международную защиту, политическое убежище для себя и для своей семьи.

– Вы когда-то, если я не ошибаюсь, лечили Навального, да?

– Нет, это не совсем так. Я был одним из трех врачей, которые просматривали и анализировали историю болезни Навального, историю его отравления. Мы сравнивали две истории болезни, полученные официальным и неофициальным путем. Я занимался этим сравнением и выискивал то, что прячется за стандартными врачебными фразами. И мы там много чего нашли.

Плюс уже тогда, когда Навальный оказался в тюрьме, его непрерывно сажали в штрафной изолятор, и у него начались проблемы со здоровьем, я расшифровывал медицинские карты оттуда, потому что понять их человеку, не связанному с медициной, невозможно из-за почерка, из-за сокращений, из-за медицинского сленга. Вот этим я занимался.

Естественно, я поддерживал его и как политика, и как человека, о состоянии здоровья которого мне очень многое известно. То есть он не был моим пациентом, но я отношусь к нему именно так, как доктор часто относится к своим пациентам.

– Но, попадая в Эстонию и планируя попасть в Украину, вам тоже пришлось нелегко, потому что у вас российский паспорт. Вы не являетесь гражданином Эстонии. И попасть в Украину как волонтер вам удалось не с первого раза. Как вообще получилось попасть в Украину?

– Я говорил уже о том, что при пересечении границы я запросил международную защиту, потому что мне и моей семье угрожала опасность. Полгода продолжалась проверка со стороны специальных служб Эстонии и полиции Эстонии, действительно ли это так, и действительно ли мне угрожает опасность, и действительно ли я не представляю опасности для Европейского Союза. Через полгода было вынесено решение, что да, мне нельзя возвращаться в Россию, моей семье нельзя возвращаться в Россию.

Эстония, спасибо большое республике, взяла нас под международную защиту, предоставив вид на жительство и выдав специальный документ беженца для перемещений. И уже с этим документом беженца я обратился в консульство Украины в Таллине с просьбой предоставить мне возможность въехать в Украину как волонтеру для того, чтобы помочь моим коллегам на тех участках лечения раненых, о которых мне известно достаточно много. Я имею в виду в профессиональном смысле. (Рассмотрение просьбы) продолжалось несколько месяцев.

Первоначально был отказ, я писал апелляцию. Но в итоге я благодарен за то, что мне разрешили приехать в Украину, и я здесь, в Киеве.

– Ваша семья? Она осталась в Эстонии? Насколько я знаю, ваша супруга продолжает работать врачом?

– Да, моя жена нейрохирург, больше позвоночный хирург. В свое время она оперировала в России в больнице имени Боткина. В Москве это достаточно известная больница. Там она выполняла самые сложные операции. Ее мечта такая же, как и у меня. Сейчас она запросила разрешение на въезд в Украину. Она хочет приехать сюда и помогать настолько, насколько это возможно.

– Вы знакомы с Украиной с 2008 года, но все-таки полномасштабное вторжение, оно изменило нашу реальность. Какие ваши ощущения? Вы были в Эстонии, вы были в России, вы приехали в Украину. Украина извне и Украина изнутри, есть ли для вас какая-то разница? Что вас шокировало, к чему вы не были готовы? А что, наоборот, для вас показалось более легким, чем ожидалось?

– К чему я был готов, я и сейчас к этому готов, это к негативному отношению ко мне. Потому что украинцы совершенно не обязаны знать мой бэкграунд, не обязаны знать о моей политической позиции. Я представитель страны-агрессора, и я это четко понимаю. Несмотря на все мое желание и возможность помогать, я представляю страну-агрессора, я гражданин России. Несмотря на статус беженца, несмотря на эстонский вид на жительство. И то, что меня удивило, что меня шокировало в личных взаимоотношениях в клинике, в госпитале, это то, насколько ровное и доброжелательное отношение со стороны коллег. Не только врачей, но и нянечек, и медицинских сестер.

Они знают, что из-за войны я вынужденно уехал из России. Я приехал поддержать украинцев. Оказалось, что и украинцы поддерживают меня. Это необыкновенная нация, это совершенно уникальные люди. Вот это меня шокировало, потому, что (не было) никакой агрессии, никакой злости. А ребята, которых мы лечим, я говорю ребята потому, что это в основном молодые люди, они воевали, они видели врага в лицо, их ранил враг, их ранила Россия. И при этом очень доброжелательное отношение (у них ко мне), так как я против войны, так как я здесь, в Украине, потому что я с Украиной. Вот это действительно шок.

Многие люди знают меня пятнадцать лет. Я понимал, что с ними у меня будут нормальные отношения, но то, что я увидел и испытал в госпитале…Украина очередной раз дала мне много больше, чем я дал Украине. Это является главным впечатлением.

– Я знаю, что вы очень много времени проводите в больнице, у вас ненормированный рабочий день. Но помимо больницы, вы общаетесь с украинцами? Как бы вы описали вашу коммуникацию? На бытовом уровне, в магазине, с хозяйкой квартиры или с хозяином квартиры, в метро, в такси?

– Хозяин квартиры врач из России, который учился в Киеве в институте имени Богомольца. В начале полномасштабной агрессии его задерживали за антивоенное выступление. Он уехал в Данию, потому что у него отец датчанин, а мама украинка. У него русский красный паспорт, с ним он не может приехать в Киев, но помогает, как может. Благодаря его активности пять или шесть машин медицинской помощи отправлены в Украину. В том числе волонтерам. До меня в его квартире жил врач из Польши. Теперь я живу.

Я общаюсь с консьержами в доме. Все знают, откуда я и чем занимаюсь. И отношение ко мне очень хорошее. Я был в Одессе. Мне удалось съездить на полтора дня. Я не испытывал нигде каких-то проблем. Но повторюсь, я готов к этим проблемам, потому что я россиянин.

– А как другие россияне относятся к запрету въезда? У меня очень много друзей из России, которые проживали в Киеве, но сейчас им запрещено въезжать в Украину. Некоторые отнеслись с пониманием, а некоторые, наоборот, отнеслись с обидой. Как ваш круг общения?

– Ну, во-первых, какая тут может быть обида, дорогие друзья? Обиды быть не может. Война продолжается один год и восемь месяцев. Я имею в виду большая, широкомасштабная война. И Украина научилась с этим справляться, Украина справляется. Поэтому, прежде чем ехать сюда, нужно понять, чем ты можешь быть полезен, это первое. Второе, а не будешь ли ты здесь обузой? Можешь ли ты привнести что-то новое? Поэтому я могу сказать тем, кто хочет сюда приехать, то подумайте. Может быть вы можете помочь другим способом? Донатами на медицинскую помощь, если вы проживаете за пределами России, донатами, в том числе и для вооруженных сил Украины. Может быть, это будет лучше, чем приезжать сюда.

Вполне естественно, что Украина закрылась от граждан страны-агрессора. Никаких обид тут быть не может. Если на кого-то обижаться, то только на себя, на нас, как на граждан России, которые не смогли этого всего предотвратить, несмотря на активную позицию многих из нас.

– Почему вы выбрали именно ту команду врачей, в которую вы сейчас попали?

– Я не знаю. Здесь нет каких-то глубоких научно-практических обоснований. Я знал, чем ребята занимаются. Я понимал, что я могу привнести дополнительно. Поэтому я оказался там, где я оказался.

– У вас есть свой особенный метод работы. Расскажите о нем.

– Конкретно у меня нет. Он есть в госпитале, где я нахожусь. Прежде всего это труд украинских врачей, но и какие-то мои мысли, отдельные небольшие вкрапления, которые реализованы в этом труде. Поясняю, с чем столкнулись украинские врачи сейчас, – это с громадным количеством минно-взрывных повреждений. То есть даже не огнестрельных, их меньше, а повреждений от артиллерийских снарядов, мин, гранат и пр. Потеря конечностей.

Я работаю в тыловом госпитале. Есть несколько этапов. Полевой этап – это прифронтовой госпиталь. Их первая задача – спасти жизнь раненому. Если жизнь раненого спасена, вторая задача – это сохранить конечность. И третья задача – это сохранить конечность функциональной, чтобы она работала. Поэтому мы не занимаемся спасением жизни, она уже спасена. Как правило, спасена и сама конечность.

Но особенность именно минно-взрывных повреждений заключается в дефектах и отсутствии тканей. Допустим коленный сустав живой, голеностопный сустав живой, а между ними есть прослойка – пространство частично заполненное мышцами. Там есть кровообращение, есть нервы, но нет двадцати сантиметров кости. Эту кость же надо выращивать. Классический метод это выращивание по Елизарову. И украинские коллеги им владеют. Но это далеко не всегда является оптимальным методом лечения, потому что кость растет очень долго. Один миллиметр в сутки. Поэтому чрезвычайно важны такие вещи, как пересадка своей же кости. И эта пересадка осуществляется в комбинации с костью раненого пациента, взятой из другого места.

На этом стыке мы работаем. То есть уже классическая техника Елизарова плюс современные методы внутренней фиксации плюс заменитель кости и собственная кость пациента. Это позволяет резко сократить время лечения. От нескольких лет прийти к месяцу. Вот чем мы занимаемся с коллегами.

Надо сказать еще, что меня приятно удивило – это уровень снабжения того госпиталя, где мне довелось волонтерить в составе хирургической бригады. Это и официальные поставки, и волонтерская помощь от разных фирм. Украина сейчас находится на передовой медицинской прикладной науки, к ужасу и к сожалению, потому что раньше никто не видел столько страшных военных травм. Поэтому Украина идет вперед именно в научно-практическом, медицинском плане.

Сейчас экстремально нужны, я же общаюсь с коллегами не только из своего госпиталя, но и по всей Украине, очень нужны современные заменители кости, обладающие антибактериальной активностью. Нужны современные системы для забора собственной кости пациента. Это высокотехнологичные вещи. Когда их комбинируют в разных соотношениях с классическими методами, то нам это позволяет продвинуться вперед, резко сокращает сроки лечения раненых. В разы. Вы можете намного быстрее лечить людей и помочь большему количеству людей.

Хотелось бы, чтобы количество этих людей (кому нужна такая помощь) становилось меньше. Почему? Потому что очень хочется верить в то, что эта кровавая война закончится победой Украины. Мы все верим в эту победу. Вы не представляете, как коллеги верят в эту победу, несмотря на то, что каждый день они имеют дело с раненым.

– Давайте пару слов о заведующем отделением. Почему вы так хотели, чтобы мир о нем узнал, чтобы о нем услышал обычный зритель?

– Потому что это один из тех людей, которые, помимо того, что он большой патриот Украины, как и все мои коллеги, друзья, травматологи, это человек, который вложил очень много собственного времени в образование других украинских травматологов. Его зовут Никитин Петр Витальевич. Он не просто копирует чьи-то технологии, он все время находится на передовой медицинской мысли. Со своими молодыми коллегами, которые работают в его отделении, он постоянно привносит что-то новое.

…

Мы с вами переговорим с моим другом, замечательным травматологом-ортопедом, в прошлом гражданском, а недавно ставшим военным травматологом, с Никитиным Петром Витальевичем. Петр Витальевич, добрый день.

Петр Никитин: – Добрый день, Андрей.

– Ты верил в то, что вот такая вот широкомасштабная агрессия начнется? Кто был первом раненым, который к вам поступил? Гражданский, военный?

Петр Никитин: – В седьмом часу я уже был на работе. Тогда я был гражданским медиком, но я работал в военном госпитале. Уже вечером 24 февраля поступили первые раненые – семь человек из одной военной части. Они попали под обстрел. А потом начались поступления, первые поступления с теробороны города Киева, мирных людей, которые были травмированы, с огнестрельными ранениями, с минно-взрывными. И с каждым днем их количество увеличивалось и увеличивалось.

…

– Хотелось бы спросить, как на работу ваших коллег повлияла война. Вы же работаете в очень экстремальных условиях. Это отключения света, это обстрелы, и ты не можешь эвакуировать всю больницу, тем более, если мы говорим о такой больнице, в которой работаете вы. Как люди справляются на рабочем месте?

– В прифронтовых госпиталях работают военные медики. И многое зависит от того, как там оказана помощь. Работают они эффективно. В том же, что касается тыловых госпиталей, то за это время изменилась инфраструктура. Все готовы к отключению света, к временному или долгосрочному. Везде есть заменяющие системы, генераторы. Тут я не специалист, но я знаю, что проблем вроде отключения света в операционной нет. Эти вопросы решены.

Уровень защиты очень высокий. Госпиталя готовы ко всему, и врачи готовы ко всему. У многих семьи находятся в эвакуации за границей. Врачи работают и живут на работе. В прошедшую субботу все отделения – травматологии, анестезиологии, хирургии, все мы были в клинике. Почему? Потому что в пятницу пришел поезд с ранеными. Дежурная бригада приняла их, произвела какие-то первые вмешательства. На следующий день приехало все отделение для того, чтобы оперировать этих людей. Редко дело ограничивается одной операцией. Когда конечность сохранена, это пять, шесть, семь, восемь, десять, одиннадцать хирургических вмешательств. Это продолжается, продолжается и продолжается, в том числе и в выходные дни.

– При таком непрерывном процессе иногда бывают случаи, когда в операционной вместе с вами находятся саперы, почему так происходит?

– Не со мной и не в клиниках четвертого уровня. Но я волонтер в бригаде, где есть доктор, которому во время командировки в прифронтовой госпиталь привезли пациента с громадной раной в области плечевого сустава. Делают ему рентгенографию и не могут понять, что это такое? Потому что видно громадное инородное тело, а пациент очень крупный. И тогда, когда пациент был уже под наркозом, хирурги увидели хвостовик мины.

Вот тогда, да, действительно вызвали саперов. Саперы присутствовали в операционной, потому что непонятно было, это может сдетонировать в момент извлечения, в момент хирургической операции или нет? Вся бригада была готова к тому, что они могут умереть вместе с пациентом. Слава богу, что это оказался именно хвостовик, хвостовик уже с пробитым капсюлем и отсутствием взрывчатого вещества. И сегодня я имею честь работать с этим молодым доктором плечом к плечу. Он герой, настоящий герой.

– Я знаю, что врачи, которые с вами вместе работают, не побоялись и не эвакуировались в первые дни полномасштабного вторжения. Более того, они не покидали своих пациентов, они были рядом с ними и были готовы защищать свою больницу. Как они вообще описывают первые дни полномасштабного вторжения? Ведь тогда же им везли не только военных, везли и людей из пострадавших городов, которые находятся возле Киева. Это житомирская трасса, там творился просто ужас.

– Да, мы разговаривали об этом. И, конечно, никто не уехал. Наоборот, те, кто были где-то в отпусках, вернулись для того, чтобы защищать свою страну, свой дом. Просто немногие могут себе представить. Только выезжаешь из Киева, и вот уже указатель Буча. И житомирская трасса это совсем рядом. Привозили мирных людей, которые на своих машинах выезжали на житомирскую трассу, а там стоял российский танк, который прицельно бил по машинам мирных людей. И даже доктора не могут без слез говорить о том, что привезли семью – мама, два ребенка. Тело папы осталось в машине, а часть его головы оказалась в капюшоне у ребенка. И когда доктора увидели это… Они же кричат, дети тоже раненые, они кричат, а где папа? И вот пришлось специально отвлекать внимание ребенка, потому что, по фрагментам можно было узнать, что это часть папы.

Эта семья выжила. А сколько погибло таких? И об этом нельзя не говорить. Понимаю, что нас с вами не услышат россияне. Вряд ли они будут нас смотреть там, внутри России. Но они должны это знать, они должны представлять своего ребенка, в капюшоне которого находится твоя часть головы, лицо твое, после того, как твои соотечественники стреляли в вас, стреляли, зная, что это мирные люди. Прощения этому нет и не будет никогда.

– Кто помогает врачам переживать ужасы войны? Мы все травмированы, нам всем больно, нам всем страшно, а врачи каждый день видят то, что уже из души не заберешь. Кто помогает врачам приходить в себя после увиденного?

– Здесь нужно говорить о том, что прежде всего это само и взаимопомощь, это некая атмосфера в клинике, в военном госпитале, которую не часто встретишь в мирное время. Это ощущение поддержки друг друга. И не только врачи поддерживают друг друга. Врачи поддерживают и пациентов. Вы знаете, улыбок в госпитале в военное время часто намного больше, чем в больнице мирного времени и в больнице, которая лечит мирных людей. Потому что все нуждаются в улыбках, все нуждаются в понимании того, что это кончится.

Есть и психологи, которые помогают докторам, но травматологи, ортопеды вообще сильные люди, и до войны мы видели очень многое, просто не в таком количестве. Конечно, это нелегко.

– Сейчас врачи-травматологи украинские и не только украинские объединились между собой, и есть даже благотворительный фонд, который занимается целевой помощью травматологам и ортопедам. Расскажите об этой деятельности поподробнее, потому что, возможно, среди наших зрителей найдутся те, кто захочет помочь вам в вашем нелегком труде, помочь на те необходимые ресурсы, которые позволят спасать жизни.

– Я уже говорил о том, что уровень снабжения, материально-технического обеспечения, во всяком случае травматологической службы, он очень высокий, но всегда есть то, что можно сделать лучше.

Сейчас раненые пациенты нуждаются в заменителях кости с антибактериальной активностью и в специальном оборудовании для забора собственной кости пациента. И если будет такая возможность целевым образом помочь, я думаю, что врачи будут счастливы. А через врачей это будет большая помощь пациентам. Мы же работаем не для самоудовлетворения, удовлетворение от сделанного есть, но это вторично. Мы работаем на пациента, в данном случае – на раненого пациента, как правило, военнослужащего. Пройдет война, Украина победит, у меня нет в этом никаких сомнений. И эти люди, которые сегодня ранены, они будут жить. Они нуждаются в том, чтобы жить максимально полноценной жизнью, в том числе и в физическом плане. Для того, чтобы обеспечить эту полноценную жизнь завтра, нужно вложиться в это дело сегодня.

Поэтому, если будет такая возможность, я призываю. Если у фонда будет техническая возможность все это организовать, то это было бы прекрасно. А травматологи отчитаются о том, кому и как они помогли.

– Хотелось бы завершить наш разговор планами на будущее. Война в Украине не единственная война в мире. Как сейчас результаты вашей работы могут помочь медикам в Израиле и вообще мировой медицине в вопросах травматической пандемии, о которой мы говорили в начале?

– Этот опыт должен быть изучен. Должна быть доказательная база, что это работает действительно лучше. Да, я знаю, что работает лучше, мои коллеги знают, что работает лучше. Но это не вопрос моего авторитета или авторитета украинских коллег. Это вопрос научного изучения и обоснования. Я уверен, когда этот опыт будет проанализирован и будут сделаны выводы, точно подсчитаны проценты, дни или месяцы, которые он позволяет сэкономить. Это будет распространено в разных странах. Пока идет накопление опыта здесь, внутри воюющей и борющейся Украины. Но когда-то это поможет и другим.

Не хотелось бы, чтобы где-то были войны. Хватит уже. Но большого оптимизма по поводу того, что человечеству вернется разум, у меня нет. Тем не менее, я очень надеюсь. Ведь есть какие-то ценности. Другой жизни же не бывает. Я вообще не понимаю, как это возможно, начать войну, а потом поддерживать эту войну. Что нам в России нужно? Земли предостаточно, ископаемых предостаточно, денег море, но они все разворованы. Так это же не проблема других стран, это проблема россиян. Я бы не хотел, чтобы украинский опыт кому-то пригодился, но мне кажется, что он все-таки пригодится.

– Вот если бы вы могли обратиться сейчас к своим соотечественникам, что бы вы им сказали, почему они должны помогать лечить украинцев?

– Дорогие друзья, мне кажется, что вне зависимости от того, планируем мы с вами вернуться в Россию или нет, мы должны помогать Украине всеми доступными способами. Почему? Есть моральный фактор. Живя в России, мы не смогли предотвратить эту войну. Если этот аспект не является для вас основным, а такое вполне может быть. Многие люди так и говорят – я никогда не голосовал за Путина, я никогда не принимал участие в фальсификациях, я всегда был против оккупации Крыма».

Есть и другой аспект. Пока будет существовать путинский режим, это будет угрозой не только для Украины. Это угроза для всего мира, для любой страны. Не только для Украины, не только для Казахстана, не только для Грузии, где уже осуществлена аннексия части территории, не для стран Балтии, которая у Кремля как бы на языке постоянно, это угроза для всей Европы и для всего мира.

Украинцы сейчас единственные, кто борется с путинским режимом с оружием в руках. И поэтому наша с вами задача – помогать Украине. Я врач, я помогаю не на фронте, не с автоматом, я помогаю по гуманитарной линии, я помогаю именно в лечении раненых украинских военнослужащих. И если каждый из нас, из россиян, которые уехали из России, найдет возможность на своем участке, даже пусть постом в фейсбуке, разговором со своими родственниками, оставшимися в России, донатами какими-то для украинской медицинской помощи или для украинской вооруженных сил помочь, это наше общее дело. Потому что мы работаем на будущее мира, а не только на будущее Украины или России.

Давайте пожелаем Украине победы и давайте поспособствуем этой победе. Спасибо.

– Спасибо вам большое за то, что вы рассказали о том, что происходит в Украине, и донесли тысячам россиян, какая она война не по телевизору, а в реальности. Какую войну видят те, кто пытаются спасти жизни, кто борется за жизнь. Очень хочется, чтобы с другой стороны экрана зрители и читатели нашли в себе возможность откликнуться, кто-то комментариям, кто-то просто лайком, а кто-то эту ссылку перекинет своим друзьям и скажет посмотрите пожалуйста. Большое вам спасибо. Сегодня в гостях у нас был Андрей Волна. Интервью, которое остается в сердце. Большое вам спасибо.

...

Благотворительный фонд «Тернопiиль»

Реквизиты для помощи из стран Евросоюза (через фонд SupportNet):

MTÜ SUPPORTNET

Reg.No: 80580193

Harju maakond, Tallinn, Kesklinna linnaosa, Estonia pst 5a, 10143

ACCOUNT for DONATIONS

EE472200221082785892

SWEDBANK, SWIFT kood/BIC HABAEE2X

For medics of Ukraine