Жена обвиняемого в терроризме о муже, солидарности и активизме
В ночь на 1 октября 2022 года к зданию военного комиссариата Фрунзенского района Петербурга подошел человек, у него с собой было две бутылки жидкости для розжига и зажигалка. Он остановился у забора, постоял и ушел. Так историю своего мужа Максима Асрияна представляет Анжелика Казакова. Но следствие картину произошедшего пишет иначе.
Обвиняемого в терроризме Максима Асрияна 12 февраля вернули в СИЗО из психиатрической лечебницы. С 11 января он проходил освидетельствование в психбольнице №6 Петербурга. Уже больше четырех месяцев медбрат из Петербурга находится под стражей. Ему грозит 11 лет заключения.
Максим Асриян и его жена Анжелика Казакова уехали в Грузию после начала «спецоперации», но потом он вернулся в Россию, а после объявления мобилизации снова решил вылететь. 7 октября в аэропорту Пулково его задержали. По версии спецслужб, он в ночь на 1 октября перелез через забор военного комиссариата на Южном шоссе Петербурга с умыслом поджечь здание архива. Там Асриян якобы заметил машину «Росгвардии» и не стал поджигать военкомат. Следствие настаивает на том, что в телефоне Максима нашли инструкцию по поджогам.
ФСБ трактует его действия как подготовку к теракту, хотя многие свершившиеся поджоги военкоматов в России расследовали по гораздо более мягким статьям. Максима заключили в СИЗО, несмотря на хронические болезни, сейчас срок ареста продлен до начала марта. Несмотря на то, что приговор по делу Асрияна еще не вынесен, он уже внесен в так называемый реестр «экстремистов и террористов» Росфинмониторинга.
Жена Максима Анжелика Казакова – психолог, она ведёт телеграм-канал о деле своего мужа и отмечает, что столкнулась с небывалой отзывчивостью людей и солидарностью. Однако, отметим, что в этой истории есть и иллюстрация к тому, как война разделяет семьи. Мать Анжелики Казаковой, Светлана Дейнеко, работает главой городского округа «Котлас» в Архангельской области и секретарем местной призывной комиссии. Из-за разных позиций о войне мать и дочь сейчас очень мало общаются. Издания Архангельской области даже намекают на необходимость отставки чиновницы из-за ареста ее зятя.
Но мы поговорили не об этом, а о том, как помочь Максиму Асрияну:
– Вы можете назвать Максима политическим активистом?
– Максим не особо публичный человек. Он медик и работает медсестрой в поликлинике, работал в реанимациях. Во время пандемии – в «красной зоне». С коллегами он мог выражать свою гражданскую позицию. На последнем месте работы у них был довольно «политически настроенный» главврач, который увешивал всю поликлинику буквами «Z». Максим их срывал, отказывался носить букву «Z» на одежде, как это говорили делать всем медикам. Но активистом в более общем смысле этого слова он не был.
– Какие у Максима сейчас условия содержания? Про ФСБ хорошо известно, что это ведомство любит применять определенные методы воздействия на людей.
– Непосредственно бытовые условия не настолько плохие, как можно было ожидать. Но в письмах он это не пишет, цензура это не пропускает. С ним что-то происходило, когда связь с ним еще не наладилась, но повреждений не было, так что доказать ничего нельзя. В СИЗО его выпускают гулять, дают книги. Он в неплохих отношениях со своим сокамерником. Но меня очень злят затруднения в обмене информацией. СИЗО не подключено к системе обмена онлайн-писем, можно отправлять только бумажные. На одно письмо уходит недели по три. Я не знаю, насколько специально это делают, изоляцией тоже могут изматывать, или это связано просто с закостенелостью системы. Туда даже деньги идут три дня.
– В декабре Максим попал в особый «список». К чему это приводит?
– Да, действительно, он был зачислен в реестр террористов и экстремистов. По закону у фигурантов списка блокируют все счета и карты. Можно снимать, условно, по 10 тысяч рублей в месяц, но для этого нужно лично идти в банк. Нельзя вступать в наследство, совершать операции с недвижимостью. Не совсем понятно, как это влияет на меня лично. У некоторых семей счета блокируют и у родственников, меня это пока не коснулось. У Максима какие-то счета заблокированы, следователь отказался отдавать банковские карты его маме.
– А что вы почувствовали, когда поняли, что, с точки зрения одного из российских ведомств, ваш муж – террорист?
– Это было большое замешательство. Я не понимала, что это значит. Много времени ушло на чтение законов, изучала документы даже 2013 года. Вообще, это поразительно, в 2013 году я была в десятом классе. Меня накрыло осознание масштабности репрессивной машины, которая действует уже столько времени. Сама я стала близка к активизму уже на третьем курсе университета. И меня поразило, что и до этого происходил перманентный кошмар. Поражает чувство уязвимости перед системой, чувство нелепости. Мне казалось, что это не может происходить в реальной жизни, что люди не могут так издеваться над другими. Это ломает ощущение мира. Я получила доступ к вещам, о которых я очень мало думала. Я думала о политзаключенных, о политзаключенных женщинах, но это казалось абстракцией. Сейчас я на личном опыте знаю, как эта система перемалывает жизни. Это очень лично, очень близко, очень трогает.
– Что вы делаете для того, чтобы вызволить Максима, и какие организации вам в этом помогают?
– Я веду канал в Telegram, это очень необычный новый опыт ведения публичной страницы. Мне помогают не организации даже, а отдельные люди. Всё это время я плачу от безумной благодарности. Я увидела не только ужас и отчаяние, но и солидарность. В самом начале, когда нужно было собирать какие-то передачки, мне писали даже незнакомые люди. Из Грузии мне было очень тяжело это организовать, я могла поручить подругам, но есть люди, которые уже раньше это делали. Они знают как и куда идти, это большая поддержка. Удивительно, но люди, которые знают о ситуации только из СМИ даже, приходят поддержать его в суд.