С Днем рождения, господин Декан! [18+]

Знаете, поздравлять людей с днями рождения – не моя привычка и манера, но сегодня хочется сделать исключение. Есть, что отметить, ведь много-много лет назад в этот день родился Джоннатан Свифт.

Сразу предупреждаю, что писал текст от души, следовательно - местами в обидных и непечатных выражениях. Уж извините.

Кроме того, это ни в коей мере не претендующая на объективность личная точка зрения. В концов, поздравительную открытку ко дню рождения человека, умершего двести семьдесят лет тому назад, только так и пишут. Посему за отсебятину и неточности прошу извинить.

Его знают, в основном, как автора «Путешествий Гулливера». «Путешествие Гулливера» знают, как детскую книжку. И то, и другое – зело дремучее невежество. «Путешествие» писалось уж точно не для детей, а Свифт великолепен, фееричен и крут не только и не столько тем, что написал их.

Ларакорский священник – так его называли, ведь Свифт и правда получил богословское образование и был священнослужителем. Христианство, разумеется, было основной его мышления – но только в отличие от приторно-слащавых рассказов о радостях духовности, пресно-ханжеских назиданий о морали или фарисейских трактатов о том, почему нужно нести деньги в церковь, христианство Свифта было тем, что можно и нужно уважать. Да что там говорить – господин декан сам очень ярко изложил суть в памфлете «Аргумент в пользу того, что запрещение христианства в Англии при нынешнем положении Вещей может быть сопряжено с некоторыми Неудобствами и, возможно, не принесет ожидаемых Выгод». Этот феерический памфлет извиняющимся и просящим тоном объяснял, что, конечно, сейчас и времена другие, и нравы, но нельзя ли, братцы, при всем этом подъеме духовности и росте нравственности все-таки не упразднять христианство? Да, оно несовременно, – кается автор, - но разве надобно совсем его умножать на ноль к такой-то матери. В обществе, где – формально – духовность росла и набухала, и даже самая безграмотная лондонская леди обязательно выписывала журнал о морали и нравственности. И тут такое. Выражаясь современной речью, Свифт очень успешно, а главное, метко осуществил вброс говна на вентилятор. Хотя журналов и кружков про благопристойность было чуть менее, чем дофига, английское общество того времени было весьма сволочным и фарисейским. Кучка парней-аристократов, «золотой молодежи», которые хлещут кнутом и забивают насмерть нищенку just for lulz – этим было никого не удивить. А еще о таких вещах, в чисто английском стиле, было не принято говорить и даже думать, ибо непристойно. И тут появляется некий памфлет некоего священника. И как-то сразу стало ясно, которого.

Под именем некоего уважаемого астролога мистера Биккерстафа, эсквайра, Свифт невозбранно троллил суеверную лондонскую публику, постя в журнале откровенно идиотские астрологические прогнозы и не забывая хвалить себя за то, что они сбываются. Дошло до того, что одна из жертв троллизма с удивлением прочла сначала предсказание своей смерти, затем некролог, затем удивленные возгласы о том, что предсказание сбылось – шах и мат, скептики! Попытки покойного убедить редакцию в том, что он не умер, оборачивались новыми взбудораженными публикациями о сбывшемся предсказании астролога Биккерстафа. А ты все еще троллишь школоту на вконтактике, анонимус. Суеверия и суеверные дураки Свифта бесили столь же неимоверное, а дураки и гуси, по выражению жившего гораздо позже физика Ландау, для того Богом и созданы, чтобы их дразнить.

Впрочем, «родную» религию и церковь Декан прикладывал еще более нежно и ласково – фарисейству и мракобесию посвящена отдельная книга «Сказки бочки». В форме притч, свифтовским языком, серьезным и гротескным, в ней разворачивается феерический карнавал сценок про церковь, политику, общество, мистификации и тому подобное. Все – на примере трех братьев-раздолбаев. Читать всем.

Политика, кстати сказать, занимала декана ничуть не меньше – вероятно, как полагают некоторые биографы, Свифт видел в реформах государства способ устранить хотя бы часть того трындеца, который наблюдал ежедневно. Поэтому, поначалу, Декан симпатизировал новаторским вигам: новый класс торговцев, которые хотят больше свобод, больше гуманизма. Больше гуманизма? А вот хрен – больше гешефта они хотят. Поняв, что желание вигов изменить общество к лучшему на деле является желанием выбить себе как можно больше ништяков, Свифт перешел на сторону тори – патриархальность, аграрность, сохранение традиций и тому подобное фуфло. Впрочем, тори Декан, кажется, симпатизировал все-таки больше и дольше, нежели вигам, хотя, в конечном счете, убедился, что тори точно такие же мудаки, только вид сбоку.

За свою бурную общественную и политическую деятельность Свифт прослыл многоопытным троллем, умеющем найти на чреслах жертвы самое уязвимое место и всадить туда с размаху вилку, собирая урожаи баттхертов. Делалось это все, надо сказать, в характерной декановой манере: с совершенно серьезным лицом и тоном. Именно это больше всего рвало шаблоны: когда англичанин, да еще священник, обстоятельно, деловито и без тени юмора излагает вам какую-нибудь откровенно бесчеловечную ахинею, доведенную до уровня маразма.

К сожалению (пишу к сожалению, хотя на деле к счастью, к счастью, к счастью) Свифт не умел юлить и подмазываться, а то, насколько сильно это качество в окружающих «радетелях за национальное благо» бесило его самого, можно понять, почитав конкурс на госдолжности в Лилипутии, из первой части «Путешествий Леммюэля Гуливера». Но о них – а куда ж без этого – скажем отдельно.

В силу порядочности переиграть профессиональных мудил на их поле по их правилам Свифту, разумеется, не удалось – поэтому его, от греха подальше, назначили на высокий пост декана, и почетно сослали деканить в собор святого Патрика в Дублине, столице Ирландии (родном городе Свифта, по совместительству). Дальше просто не смогли. «Пусть купит себе в Ирландии гуся и трахает ему мозги,» - думали они. Ирландия в те времена – это было даже не Замкадье. Англия относилась к Ирландии, даже хуже, чем сейчас кооператив «Озеро» относится к Воронежу и его жителям, коих регулярно порывается бомбить. Естественно, Свифт это знал и выводы сделал.

Сперва Декан распространял памфлет про отказ от ношения английской одежды – только свое, ирландское. Импортзамещение, етить. Публике оказалось, в общем-то, пофиг, а вот у властей бомбило настолько, что печатника отдали под суд, хотя присяжными он был оправдан.

Самым феерическим подвигом Свифта на поприще правозащитных трудов (или христианского долга) стала история с «вудовским пенсом». Все это, как ни странно, удивительно напоминает современную Россию, откуда я набиваю эту статейку, поэтому приготовьтесь к дежа вю. В поисках сравнительно честного отъема денег у населения (ирландского, т.е. заведомо «неполноценного», населения) в Англии завелся прохвост по фамилии Вуд. Он основал предприятие и придумал хитрый план чеканить для Ирландии деньги, для чего попутно пролоббировал патент использовать именно для этой части империи пенс из меди и прочих субпродуктов. Формально, обещал закон, эти пенсы абсолютно равнозначны золоту и серебру – реально же полное фуфло, которое по ту сторону ирландской границы за деньги никто считать не собирался. Получается, что налоги берем нормальными деньгами, а платим резаной бумагой – по задумке, помимо личного обогащения нужных людей, это должно было поставить ирландцев в еще большую коленно-локтевую позу, чем обычно… поэтому власти были руками и ногами «за». И все бы ничего, да только в уже упомянутом соборе св. Патрика декан Свифт уже строчил блоги – как всегда, под чужим именем.

Внезапно Дублин наводнили «письма суконщика». Некий торговец сукном, простой ирландский мужик, в характерном стиле речи «уралвагонзавод» размышлял: «…это как же, вашу мать, извиняюсь, понимать? Шоб я свое трудом и потом нажитое золото выменивал на какие-то кольца от пивных банок? А не пошли бы вы, господа хорошие, нахуй? Хотите мое сукно – давайте мое золото, а нет – так выход вон там, могу еще пендаля с ноги отвесить для ускорения…» Ну, или как-то так.

В Кремле Лондоне, разумеется, сразу поняли, ху из мистер Суконщик, но заорать на всю страну «Свифт, перелогиньтесь!» не могли, поскольку, во-первых, доказательств не имели, во-вторых, пришлось бы много объяснять, в-третьих, это только придало бы блогеру веса: мало того, что знает чаяния народа, так еще и высокопоставленный священник, духовное лицо.

В итоге отсосать пришлось Вуду с его монетами из фольги.

Это, дорогие мои, правдивая история о том, как один злой дятел с печатным станком может нагнуть и поставить на уши целый остров со всеми институтами государства впридачу.

А вот дальше ждало разочарование, тяжелое похмелье после опьяняющей победы. Случилось, в общем-то, ровно то, что мы своими глазами, видели в Москве образца 2011 года: Болотная площадь, толпы народа, ползут слухи, что Путин собрал чемоданы и готовится рвать когти… а потом «пшик». Рассосалось. Точнее, отсосало. То самое население, ради которого махали саблей на баррикадах недавно, и ради которого декан Свифт бомбил правительство Суконщиком.

Так бывает: на словах все борцы за все хорошее - а на деле внезапно смотришь по сторонам и видишь, что все куда-то разошлись, а ты один стоишь с флагом перед толпой жаждущего большой, но чистой любви ОМОН-а. Нет, Свифту никто дубинками по лицу не бил и даже дело о краже ирландского леса (либо английской шерсти, учитывая времена) никто не завел.

Власть Англии поступила более жестоко и гениально: просто дала Свифту напороться на то, за что боролся.

Абсурд и театр жестокого реализма вернулся к нему бумерангом, причем без всякой помощи со стороны злопыхателей.

Обстановку очень хорошо иллюстрирует история о том, как Свифт не мог нормально провести службу и проповедь из-за того, что народ дичайше боялся солнечного затмения. Все вывалили на улицу и ждали. Вышел злой декан и объявил, что запретил затмению случаться. Люди облегченно вздохнули и пошли в собор.

Иными словами, Свифт увидел ровно то, что партия Навального увидела в Костроме нынче осенью: можно сколько угодно воевать за права соотечественников, но если они собственное достоинство оценивают ниже плинтуса и сами становятся перед властью попами кверху, приспуская штаны – дело будет швах. То самое неловкое чувство, когда вдруг понимаешь, что почти поголовно из мудаков состоит не только власть, но и ее верноподданные, за которых ты шел в атаку первым.

Свифт не остался в долгу: диагнозом гражданской активности и достоинству населения стала анонимка под названием «Скромное предложение». Автор в спокойной и благожелательной манере а-ля советы по домоводству рекомендует жителям Ирландии забивать своих детей на мясо и есть. Ну а фигли – вы ж себя и друг друга за людей не считаете? Все в совершенно серьезном стиле – как вы могли подумать, будто я над вами стебусь? Или вы считаете, что это смешно? Или вы думаете, что мне об этом думать сколько-нибудь приятно?

Последние годы жизни, как говорят, декан стал затворником и, будто бы, даже сошел с ума: ни с кем не разговаривал, порой лишь восклицая «Ох, идиот я, идиот!».

Что тут добавишь? Свифт завещал, чтобы похороны прошли в полночь, а на стене собора прибили мемориальную табличку с надписью: «Здесь покоится тело Джонатана Свифта, и суровое негодование уже не раздирает здесь сердце его. Проходи, путник, и подражай, если можешь, тому, кто ревностно боролся за дело мужественной свободы».

Возможно, пересказывая его биографию, я что-то напутал – поскольку принципиально решил делать это на память. Тем не менее, надеюсь, главное не упустил. Упустил, причем умышленно, отношения Свифта с двумя девушками, носившими одинаковое имя Эстер – одну в письмах он звал Стелла, другую – Ванесса. Полагаю, декан написал довольно букв по другому поводу, и лезть с грязными ногами в его личную переписку как-то даже похабно. Замечу только, что биографов эти письма немало удивили – в них тролль и жестокий сатирик ВНЕЗАПНО оказывается добродушной, ласковой и ну очень ми-ми-мишной персоной. Прочти эти письма злопыхатели – у них бы точно еще раз порвало шаблон.

Ну и, конечно, если тебе хватило терпения осилить многабукаф до самого сюда, дорогой друг, ты, вероятно задаешься вопросом: а чевой-то Затворник про «Гулливера» молчит, как рыба в тряпочку?

Действительно, с «Путешествиями Лемюэля Гулливера» получилось нехорошо. Книжка вышла, как водится, под псевдонимом и сопутствующей высосанной из пальца биографией, претендующей на подлинность всего изложенного. В Англии того времени – эпоха безудержного мореплавания – были очень популярны рассказы о путешествиях, причем их авторы редко имели что-то, хоть отдаленно смахивающее на литературные задатки, но совершенно не беспокоились на сей счет: пипл хавает. В полном соответствие с канонами жанра, сельский врач Гулливер, занимавшийся туризмом (все четыре раза – против своей воли, вследствие кораблекрушения), тоже решил поделиться записками, тоже сыпет невпопад морскими терминами и пытается строить из себя опытного морского волка, которым никогда не был. Гулливер вообще интересная, по-своему, личность – быдло, ватник, колорад и тому подобное. Из книжек читал только бегущую строку в новостях по «Первому каналу», любит порассуждать о вставании с колен и нагибании пиндосов, да так порассуждать, что у публики отчаянно вянут уши.

Ватные шаблоны Гулливера начинают рваться именно по случаю его странствий, и лицезрения некоторого числа обществ, где все устроено, кхем… чуточку иначе. Если вначале он недоумевает и простодушно описывает увиденное, как забавные курьезы, то к четвертой части уже открыто признает, что ватные речи, которыми он пытался впечатлить более культурных собеседников, вызывали только ладонь (спойлер: не ладонь, а копыто) на лице.

Лилипутия, куда его вынесло прибоем, встретила Гулливера толпой маленьких смешных человечков. Человечки имеют большие разногласия по поводу Украи… простите, того, с какого конца надо разбивать яйцо. Парламент Лилипутии состоит из двух враждующих партий: одни за то, чтобы носить высокие каблуки, другие – только низкие. Описывая это, Гулливер кагбе намекает нам: вот нелепые придурки, то ли дело у нас, в Англии… Ну, ты понял. Однако, есть в Лилипутии и очевидные положительные стороны. Мне лично зело понравилась лилипутская Фемида, которую долго и тщательно обстебывал Гулливер. Она не просто зряча, но сидит на троне с шестиугольным пьедесталом, на каждой стороне которого широко открыт глаз: правосудие тебя всюду видит, охальник! В одной руке у Правосудия меч, а другая запущена в мешок с деньгами. В Лилипутии есть интересный закон: если ты сумеешь доказать, что в течение месяца следовал всем законам государства и нигде ничего не нарушил (задача трудная, но осуществимая), тебе полагается премия из казны. Характерно, что Правосудие меч держит в ножнах, а вот вторую руку запустила глубоко в мешок с открытой горловиной, туго набитый монетами: Правосудию приятно награждать, а не наказывать.

Эти и другие интересные наблюдения Гулливер изложил в своих путевых записках простым и бесхитростным, сугубо описательным стилем: он не пытается втюхивать нам какие-то выводы, просто рассказывает о виденных заморских диковинках, нередко доставляя своей святой простотой и ватностью больше, чем самим предметом повествования.

Второй раз каверзы морских перевозок вышвырнули Гулливера в Борбдингнег, страну великанов. Если в Лилипутии он держал марку «вы все пидорасы, а я великан», то в стране великанов Гулливер, всегда считавший себя представителем цивилизованного мира, был принят за мелкого забавного хомячка и поначалу вообще не воспринимался в качестве разумного создания. Ну и хренли, что оно умеет говорить – а еще оно умеет прыгать по клавишам клавесина, и выходит музыка, дальше-то что?

Затем, однако, в хомячке признали человека и даже устроили ему аудиенцию с королем, где Гулливер в полной мере оценил не только свою, но и своей обожаемой Англии, "цивилизованность". Тут уместно напомнить, что «вы все пидорасы, а я — Д'Артаньян» было для Великобритании прямо-таки жизненным кредо. Собственно, самая «вкусная» часть второго путешествия — диалоги с королем великанов. Гулливер, как мы уже знаем, заядлый ватник, поэтому на традиционный вопрос «расскажи нам о своей стране и о Европе» выдал поток сознания в стиле «мы всех нагибаем, у нас все круто, не смешите мои искандеры». Поначалу королю это доставляло — дескать, смеялся он в голос, вы, букашки, там у себя совсем рехнулись. Мелкие с палец, а мышиной возни вокруг партий развели и считаете себя хозяевами жизни, да еще выбираете себе королей. Затем за лулзами пришли фейспалмы — у вас там законы это инструмент зарыть справедливость так глубоко, чтоб никто не откопал, а у нас вот законодательно запрещено принимать законы длиннее числа букв в алфавите, коих двадцать две, да и то редкость, поскольку законы принято формулировать коротко и по делу. Чиновников выбирают у великанов не по принципу «кто хорошо родился» или «кто на лапу дал» (для Гулливера это, по неким причинам, предмет гордости за отчизну), и даже не по принципу умения жонглировать на канате в рейтузах, как у лилипутов. Порядочность и добросовестность, по мнению нецивилизованных великанов, есть единственные обязательные качества — для остального есть советники и консультанты, а чиновничье дело решения по совести принимать.

Наконец, Гулливер сделал королю исключительно заманчивое (как ему тогда казалось) предложение — поделиться достижениями в области военки. У великанов, видите ли, вооружения застряли на уровне средневековья, и цивилизованные средства ведения войны — оружие массового поражения, бомбы, пушки, напалм и т. д. бедным великанам незнакомы. Как живут в таких условиях — загадка. Король мягко, но настойчиво потребовал засунуть язык в жопу и больше никогда (прописью — никогда) не заикаться в его государстве о войнах и оружии.

Последствием путешествия для Гулливера, сумевшего вернуться домой, стало то, что все в родной Англии казалось ему мелким, жалким, ничтожным и мышиной возней с тараканьими бегами. Привык к другим масштабам на чужбине, бедолага.

Первые две (что врать — чаще только первая) части «Путешествий» еще худо-бедно известный массовому читателю и зрителю, поскольку именно до них, как правило, кастрируют книжку. ВНЕЗАПНО оказывается, что Свифт писал детские книжки про маленьких смешных человечков, в которых есть лишь намеки, маааааленькие, как член лилипута, намеки на какую-то сатиру и смысл.

А все почему? А все потому, что градус злобности и толщина троллинга росли от части к части, попутно отражаясь на душевном состоянии самого врача-морехода Гулливера.

Первую часть, лилипутскую, среднестатистический обыватель (читай: быдло) терпит и даже хихикает, от второй у многих уже начинают дымиться подштанники. Последующие фрагменты странствий уже православно выпиливаются по малейшему поводу из любых адаптаций и переложений, особенно хтоничная четвертая часть, которая уже при жизни Свифта породила бурное бурление говн.

Итак, часть третья — это уже паноптикум. Самой известной его «фишкой» является, безусловно, Лапута — чудо техники, летающий дворец, где король-философ собрал философов и ученых отовсюду, откуда мог.

Сии ученые мужи так глубоко пребывают в возвышенных мыслях, что их лица постоянно перекошены — один глаз таращится вверх. Не исправляется, да и считается признаком особого ума. Лапутяне одержимы астрономией, астрофизикой, теоретической физикой, метафизикой — в общем, всеми науками, которые максимально претендуют на точность и имеют минимум прикладного значения, поскольку все прикладное и практическое ими мыслятся, как достойное только быдла. Настоящие доны, напротив, думают только о сферических конях в вакууме. На землю королевский дворец слегка приспускается только затем, чтобы собрать налоги в виде провианта, туалетной бумаги и сопутствующих товаров. Все это производит, естественно, быдло — а королю и философам оно должно доставатьcя занахаляву, поскольку эти британские ученые заняты проникновением в тайны мироздания и уже потому имеют права на щедрый паек. Учитывая, что король положил королевский орган (все равно не использующийся для земных нужд) на правление, реально страной руководит королева — поэтому на поверхности, вообще говоря, порядок, чистота, опрятность, отсутствие войн, потрясений и прочей амбициозной лабуды. Чувствуется женская рука и женская же рассудительность. Одна у короля беда: некоторые города стали своевольничать и строить высокие противолапутянские шпили, чтобы Их высочество не давил дома своим летающим дворцом, требуя таким способом подачки. Дескать, висишь себе в небе — ну и хрен с тобой, виси, только подальше от нас. Изучай себе солнечные пятна хоть до потери зрения, а мы тут выращиваем брюкву, радуемся маленьким городам с нетронутой природой, и нам ЗБС. Все, как в позднейшей еврейской шутке: - Реббе, а есть ли молитва за царя? - Конечно! Боже, храни царя... подальше от нас!

Но на этом очередные приключения на задницу Гулливера не оканчиваются. Вторым интересным элементом стал остров, на котором живут бессмертные. Господин Декан, разобравшись с помощью парового катка с необоснованным фапом на показную ученость и государственные амбиции, теперь, весело дергая гудок, развернул многотонную машину и двинулся в сторону мечт о вечной жизни. Во времена Свифта еще не было группы «Queen» и Дункана МакЛауда с катаной, но бессмертием тоже грезили. Некоторые. Но в Лагнегге — нет, поскольку бессмертные, именуемые струльдбругами, тут есть, и им решительно никто не завидует. Люди эти, легко узнаваемые по характерному круглому родимому пятну на лбу сбоку, рождаются, растут и живут, как простые смертные — но, достигнув лет эдак восьмидесяти со всеми веселыми последствиями, просто не умирают. Гулливер поначалу рвался увидеть бессмертных, и окружающие лаггнежцы крутили пальцем у виска, как если бы у нас кто-то настойчиво, с горящими глазами просил дневную экскурсию в ожоговый центр, лепрозорий и далее по списку. Вместо сияющих мудростью веков вечных людей Гулливеру предстали дряхлые старики, не помнящие ничего после того, как физическая смерть от старости должна была случиться. Они не выходят из состояния маразма, забывают фразу в книге раньше, чем успеют ее дочитать, и постоянно живут в «дне сурка», удивляясь, почему это вдруг с утра другой король и вообще все какое-то не такое, как было им привычно и знакомо. Кто все эти люди? Почему они так странно одеты и говорят? Кто этот мужик в телевизоре и где наш король, помазанный (о чем они не помнят) лет этак пятьсот тому назад?

Покидая сей благословенный край, Гулливер искренне радовался, что в положенный ему срок двинет кони. Кстати, о конях...

Четвертая часть — это та самая атомная боеголовка, прикрученная к ракете, которой господин Декан хренакнул ото всей своей ирландской души, да так хренакнул, что у иных одаренных личностей бомбит до сих пор. Эта часть породила такие волны ненависти, что до сих пор выпиливается отовсюду, откуда можно — а где не выпилят, там исковеркают под свои тонкие чуйвства. Но к этому мы еще вернемся.

Начинается все невинно — Гулливер погрузился на корабль и поплыл по волнам. После очередного описания тонкостей мореходства наш невольный получатель приключений на задницу опять очутился на берегу в хрен-знает-какой части света. Но мы-то знаем: в стране гуигнгнмов. И, да, я умею это выговаривать вслух без запинки. Тренировался.

Гуигнгнмы внешне совершенно неотличимы от лошадей, за исключением того небольшого обстоятельства, что их интеллект и нравственное развитие превосходят людские на многие разряды. Гуигнгнмское общество построено на простых горизонтальных отношениях, подлинной демо... э... гиппо(?)кратии. Гуигнгнмы практически не нуждаются в медицине, поскольку ее заменяют профилактика и здоровый образ жизни. Гуигнгнмы не ведут войн и не имеют органов правопорядка, поскольку каждый из них достаточно разумен и вменяем, чтобы понимать недопустимость преступлений, войн, насилия — следовательно, их общество просто не нуждается в силовом (или каком-то еще) обеспечении того, что все и так делают охотно и добровольно. Гуигнгнмы пользуются простым жизненным укладом, их цивилизация вписана в природную среду, основана на понимании законов природы и следовании им. Городов они не строят в силу того, что не видят в них никакого смысла — хотя у гуигнгнмов (да, я специально пишу слово как можно чаще, мне это нравится) есть-таки общественный транспорт. Применяемый, например, для транспортировки стариков. И запряжен он... людьми.

Точнее, запряжен он вторым местным уникальным (как вначале казалось Гулливеру) видом фауны: еху. Внешне еху неотличимы от людей, с той разницей, что не моются, не бреются, не стригут волосы и ногти, не носят одежду, едят блины с лопаты. Строго говоря, слово «еху» в гуигнгнмской речи обозначает абстрактное понятие «плохо», но эти еху настолько еху, что ничего более ехувее... еховее... хуе... простите... хуже ничего придумать невозможно, поэтому, когда гуигнгнм говорит «еху» в качестве существительного, всем сразу понятно, о чем речь. Еху живут на острове в статусе вредителей и имеют, несмотря на низкий уровень развития, все атрибуты цивилизации: добывают в земле блестящие прозрачные камушки, за которые рвут друг другу глотку (никакого практического применения камушкам нет, но, эй, это ж еху); откапывают крепкие спиртные корешки, нажравшись которых (без закуси) бессистемно трахаются, дерутся, валяются без сознания, смеются, блюют и все перечисленное в различных сочетаниях. Гуигнгнмы, несмотря на столетия сосуществования, смотрят на это квадратными глазами и уже давно отказались от попыток найти тут здравый смысл. Еху и здравый смысл? И-го-го, насмешили. Устроить геноцид мерзким еху гуигнгнмы не могут в силу того, что они гуигнгнмы, а не еху, и проблемы геноцидами на решают. Вместо этого к неразумным двуногим разумные непарнокопытные относятся, как в досадным вредителям, которых нужно запрягать на общественно полезные труды в целях сдерживания их порочной натуры... в неволе еху живут дольше и лучше, поскольку тоталитарные гуигнгнмы не дают им отбирать еду у более слабых соплеменников да еще избивать их just for lulz.

Стоит ли говорить, что встреча Гулливера, привыкшего, что лошади тянут плуг и не умничают, с гуигнгнмом, который привык, что еху тянут плуг и не умничают, сильно напомнила бородатый анекдот про Деда Мазая: вылавливает он собаку из реки, а та говорит: - Ой, спасибо тебе, спас ты меня... - ААА! Говорящая собака! - ААА! Говорящий мужик!!

Тем не менее, зачатки разума в Гулливере признали и из общего стойла-«ехушни» от греха подальше увели — прирожденные еху сразу жестами и мимикой обратились к Гулливеру с вопросом «а Вам не кажется, что Ваше место — у параши?»

Затем начался долгий, но привычный английскому врачу-мореходу процесс обучения языку. Хотя Гулливер, как и Баудолино, хвастает способностью на лету учить любой язык, на этот раз пошло трудно — и не потому, что человеческим ртом трудно ржать членораздельно, а потому, что гуигнгнмы мыслят такими категориями, от которых у бедолаги Гулливера выкипал моск. Правда, его попытки поделиться с гуигнгнмами азами людской культуры и речи привели их в такой же когнитивный диссонанс. Особенно трудно было объяснить гуигнгнмам значение слова «ложь» - несмотря на весь свой могучий разум, понять, зачем это вдруг «говорить то, чего нет», гуигнгнмы не могли. Победа человека над зазнавшейся кобылой, не? Точно так же для гуигнгнмов было удивительным, что люди, претендуя на разумность и даже умея мастерить всякие хитрые штуковины, не могут взять в толк, почему нельзя жить девизом «воруй — убивай». Казалось бы, это настолько очевидно, что тут и объяснять нечего... если ты — гуигнгнм.

В целом отношения между гуигнгнмами и еху до степени дежа вю похожи на отношения небезызвестных Борменталя и Преображенского с Шариковым. «Пусть лошадь думает — у ней голова большая» (с).

Во время долгого общения со своим новым гостеприимным другом Гулливер, сразу занявший позицию «я человек, а не еху!», совершил несколько фатальных ошибок. Однажды он имел неосторожность набить карманы теми самыми самоцветами. Гуигнгнм удивленно спрашивал: «а это тебе зачем?», как спрашивают у подростка родители, обнаружившие в карманах его куртки пачку сигарет. Затем (думаю, это, все-таки, главное обстоятельство) Гулливер увлеченно толкнул охреневшим от услышанного гуигнгнмам свою традиционную ватную речь о культуре, цивилизации и геополитике: «духовные скрепы, крымнаш, не смеши мои искандеры, чертова Франция». Оказалось, что появление «недоеху» породило в гуигнгнмском обществе бурные дебаты — одни говорили, что еху просто забавный курьез, и нефиг к нему относится по-особому. Другие утверждали, что это совсем другое дело и с ним надо обходиться по-людс... простите, по-гуигнгнмски. Разговоры и замеченные инциденты докладывались, обсуждались. Какими-то своими поступками Гулливер добавлял на одну чашу весов, какими-то — на другую. Но, в конечном счете, после долгих прений было принято соломоново решение … И вот тут мааааленькое лирическое отступление. В единственной известной мне экранизации (компания «Холлмарк»), где есть четвертая часть, решение было однозначное: ты, все-таки, не еху, поздравляем. Но в суровой книжной реальности гуигнгнмы сказали: вали-ка, ты, дорогой, отсюда на все четыре стороны, поскольку среди нас жить не можешь, среди наших еху — подавно, и боже упаси, если наши еху понаберутся твоих «цилизованных» привычек в виде политики, оружия, вражды религий и прочих даров цивилизации. Эти твои люди, — говорил друг-гуигнгнм, — на деле те же самые еху, но только куда более технически оснащенные. Данные им природой зачатки разума они употребляют почти исключительно для удовлетворения существующих пороков и развития в себе новых. Спасибо большое, милый друг, что рассказал нам, какой Адъ и Израиль творится за пределами острова... но теперь правда вали отсюда, куда хочешь. Нормальный еху тут устроил бы резню (или попробовал устроить) либо цивилизованно повесился на пальме, но бедолага-Гулливер уже достаточно понабрался от гуигнгнмов, чтобы принять единственно верное решение уйти на необитаемый остров, дабы сохранить в себе те немногие положительные качества, какие ему тут привили, и не навредить никому. Словом, его никто даже не выгонял, просто попросили. И он ушел.

Уже упомянутый мной вскользь фильм-экранизация студии Холлмарк рисует хэппи-энд: Гулливер вернулся на родину просветленный и счастливый. В оригинале он, действительно, нашел себе место для добровольного отшельничества, откуда, несмотря на бурные протесты и беготню по джунглям, был «спасен» проходившим мимо европейским судном. От вида такого количества еху бедолагу выворачивало наизнанку в прямом и переносном смысле слова, от необходимости снова вариться в соку вранья и агрессии разум трещал по швам, но моряки, а потом и соплеменники все списали на тяготы жизни в изоляции.

Свое повествование Гулливер заканчивает словами о том, что обустроил у себя в поместье конюшню, и все дни проводит в компании лошадей, с которыми хорошо общается... здравствуйте, Александр Глебович... а к виду еху себя, через спазмы в животе, каждый день приучает, смотрясь в зеркало.

Вот и книжечку про свои путешествия решил написать — может, еху прочтут и не будут такими еху... хотя кого он обманывает?

Говоря, наконец, об экранизациях, можно, нужно и необходимо отменить эпичный и хтоничный фильм Захарова «Дом, который построил Свифт» под одноименной пьесе Горина. В свое время он сподвиг меня прочитать «Путешествия Гулливера», а потом изучить биографию Декана, а потом и все остальное... помню, биографию Свифта с интересом одалживали соратники по борьбе в Химкинском лесу. Ну, том самом, где одни еху (то бишь мы) мешали другим еху нести разруху и разрушения просто в силу того, что еху, они ведь по-другому не умеют.

Что тут сказать. Уж наверное не «С Днем Рождения!» А скажу, что очень мне при всем при этом обидно и горько, что не увидел Свифт книжки о самом себе, гуляющей по рукам на другом конце света, не услышал разговоров, не прочел горинскую пьесу и не смотрел по ней кино. При жизни творчество и поступки Свифта были так по душе окружающим, что троллем, лжецом и девственником его не обзывал только ленивый. Оттоптаться на нем, как мрачном мизантропе, умеющим только критиковать и никакого конструктива, ненавидящем людской род и пуляющим лучами этой ненависти в силу личных комплексов... короче говоря, все те потоки бреда, которые постоянно читаешь, например, когда подмазанные властями еху недовольны твоими высказываниями, а возразить по сути ничего не могут.

Жалею о том, что слушал Декан всю эту белиберду, и что-то, нет-нет, да доходило до мозга. Поэтому запирался дома и молчал. Поэтому называл себя идиотом — пожалуй, тот редкий случай, когда Джонатан Свифт был глубоко неправ. Неправ уже хотя бы потому, что на протяжении столетий от него, как хвост от кометы, тянутся целые толпы еху, читающих его книги с неподдельным интересом и пытающиеся вникать в них. Может быть, если сложить нас всех вместе, из нас получился бы один, пусть и мелкий да хилый, гуигнгнм. Вот и подарил бы его на день рождения Декану на радость. Эх, мечты, мечты...

Ну и, наконец, вместо эпилога...