Андрей Шалаев из «Бессмертного барака» – о своем изгнании из РФ
Андрей Шалаев – сооснователь и ректор проекта, посвященного сохранению памяти о репрессированных в годы советской власти. 19 октября он посетил расположенный в Тверской области мемориальный комплекс «Медное» и провел для зарубежных журналистов экскурсию по местам массовых расстрелов. Вечером того же дня Андрея Шалаева задержали полицейские. Двое суток родные и адвокат ничего не знали о его судьбе и местонахождении. А когда мужчину все-таки выпустили из ОВД, за ним началась демонстративная слежка. Опасаясь за свою жизнь и свободу, он был вынужден уехать из страны.
Мы поговорили с Андреем Шалаевым о возможных причинах давления силовиков, двух сутках в отделе полиции, провокаторах из НОД, а также о том, почему и для кого мы должны сохранять память о репрессиях.
- Справка: «Бессмертный барак» – основанный в 2015 году независимый мемориальный проект о жертвах репрессий, голода и депортаций в годы советской власти. Проект предлагает каждому изучить трагические страницы истории страны через изучение своей семейной истории. Сейчас в базе данных «Бессмертного барака» содержится больше двух с половиной миллионов имен. Команда проекта помогает людям найти информацию о репрессированных предках в архивах, связывает родственников друг с другом и противостоит попыткам фальсификации и замалчивания исторических фактов о политике государственного террора.
Тверь и директор музея с карандашиком
Впервые с давлением силовиков и провластных активистов Андрей Шалаев столкнулся еще в первый год с момента основания проекта, а в последние месяцы это давление резко возросло.
– Уже тогда (во время запуска проекта в 2015 году) были случаи, что замечали слежку. Когда запускали сайт, когда собирали деньги на запуск сайта. Потом были нашествия ботов… Но чтобы вот так, это началось с сентября 2023 года, когда нам начали писать угрозы. 18 октября я дал интервью французским журналистам. Отвез их на Донское кладбище, показал могилы расстрелянных и могилу известного палача (генерал-майора НКВД) Василия Блохина, который лежит на этом кладбище и который расстрелял минимум 15 тысяч человек. Французским журналистам я рассказал, что он возглавлял расстрелы в поселке Медном Тверской области, куда у них были куплены билеты. Там анонсировался день открытых дверей и открытие выставки с бюстами Сталина, Дзержинского, Калинина и всех остальных. Мне захотелось увидеть это собственными глазами.
Фото: Даниил Корпусов
– В мемориальном комплексе «Медное» мы вновь пересеклись с французскими журналистами. Людей было очень мало – на день открытых дверей приехало всего четыре-пять человек. Экскурсии не было. Журналисты посмотрели музей, а затем я провел их по территории комплекса. Показал места, где расстреливали пленных поляков (в основном – полицейских и пограничников). После этого мы решили зайти к директору Александру Чуносову, с приходом которого направленность музея изменилось – там стали больше рассказывать о войне, чем о репрессиях. Когда мы зашли, директор взял карандашик. На маленькой бумажечке он записал наши имена и фамилии, а также названия СМИ и организаций, которые мы представляем.
– Что это за человек?
– Он заслуженный деятель культуры. Служил в погранвойсках КГБ. Назначен не так давно. И с его приходом из двух посвященных репрессиям помещений, одно освободили и сделали там выставку о Великой Отечественной войне с рисункам детей. После его назначения на землях расстрельного полигона, разместилось что-то вроде летнего лагеря Юнармии, в котором есть тир... Все, по-моему, ясно и однозначно. Они теперь проводят там мероприятия посвященные не жертвам репрессий, а празднику дня революции. То есть вещи неприемлемые для такого места. Это люди, которые полностью подчиняются тому, что говорит власть. Согласные с действиями властей и не отдающие себя делу сохранения памяти.
Фото: Мемориальный комплекс Медное
– Он переписал нас карандашиком. Мы задали несколько вопросов. Я предложил ему там, где сейчас проходит выставка о войне, в будущем сделать выставку с историями расстеленных на полигоне людей. На что он сказал, – присылайте письменный запрос, ответ вы получите тоже письменно в течение сорока дней.
– Значит ваша идея его не вдохновила?
– Не вдохновила. Я после этого встал и начал уходить. И он такой, – а кто вас отпускал? Меня это удивило. Так с людьми вообще-то не разговаривают, которые приехали к вам на день открытых дверей.
Двое суток в ОВД
– Мы вернулись в Тверь. В Твери у журналистов был в шесть часов «Сапсан», у меня в восемь –«Ласточка». Мы сели в кафе. Журналисты уехали, а я остался в этом кафе. За нами уже следили. Позже были выложены сделанные из-за стекла кадры видеосъемки, как я сижу.
– Как вас задержали?
– Ко мне сзади подошли двое полицейских. Они сказали, что мне нужно проехать с ними для уточнения личных данных. Я попросил их надеть жетоны с личными номерами и позвонил друзьям, сообщил о ситуации. Мы решили, что я все-таки поеду – полицейские собирались применить силу. На выходе из кафе нас встречали еще около шесть-семь полицейских. Вместе с ними был журналист «Московского комсомольца» (как он представился), который вел съемку на телефон с наклейкой «Россия 24». Меня окружили, прижали к стенке. «Журналист» стоял спереди и очень дерзко и ехидно задавал вопросы. Вопросы в основном касались того, зачем я туда привез французов. В какой-то момент он сказал, что от меня пахнет алкоголем, и меня нужно доставить на медосвидетельствование.
Фото: Тверские ведомости
Меня провели в автозак. Я не мог дописаться до своего адвоката – она была у врача. Друзья позвонили в ОВД-Инфо. В автозаке ОВД-Инфо позвонили на мой номер и спросили, что и как произошло, обещали перезвонить. К тому моменту меня всего трясло, я не понимал, что происходит. Они меня повезли в отдел. В этот момент мне вновь звонит ОВД-Инфо и говорит, – вот вам чат-бот, пользуйтесь. Я говорю – ну это смешно, какой чат-бот? Сейчас у меня в отделе заберут телефон, мне нужен адвокат. Потом у меня забрали телефон. Я не успел сообщить, в какой отдел меня привезли. Доставили меня в Центральный отдел города Твери. Полицейские около полутора часов составляли протокол доставления.
– Что происходило в отделе?
– У меня с собой были Книги Памяти по Тверской области. Полицейские листали эти книги, искали там свои фамилии. Провел им небольшую лекцию по теме репрессий в их регионе. Рассказал, как фальсифицировались дела. Рассказал, что там лежат такие же как они полицейские.
– Как они это воспринимали?
– Они очень внимательно слушали. Сотрудник Центра Э, который с самого начала меня снимал, лазал в телефоне и проверял цифры и данные, которые я озвучивал. Он потом еще удивился, говорит, «какая у тебя память хорошая». Потом они дали мне этот протокол… Я им про фальсифицированные дела рассказываю, а они фальсифицируют на меня. Они мне протокол доставления дают, а там написано, что я в невменяемом состоянии, сам передвигаться не могу, разговариваю с трудом, мычу, чуть ли не хожу под себя. Я им зачитываю и говорю: «Ну это же ложь, вы что делаете?!» Отвечают: «У нас такой шаблон». Я им говорю, «Вы здесь описываете мое состояние, какой шаблон? Как можно человеком шаблоном описывать?!»
Я уже не мог позвонить адвокату или еще кому-либо. Меня продержали в отделе двое суток. Еду которую мне давали, я не брал. Не давали мне возможности позвонить и попросить воды. Мне приносили по половине пластикового стаканчика гадкого чая, от которого только еще больше хотелось пить. Иногда выводили в туалет. Вечером они стали подселять в мою камеру по два человека странных личностей. Один паренек зашел такой, года 23 – 24. Говорит, «О, ты откуда?» – «С Москвы». – «А вот почему ты так по-пидорски выглядишь?» Я говорю, «Парень, забери свои слова, морду никому не хочу бить!». Другой предлагал покурить, хотя сигареты там запрещены. Еще один проснулся и говорит, «Ну что кадет, как дела?» А я вообще-то никому там не рассказывал, где учился. Одни пытались завести тему о войне, «Поддерживаешь ли ты Украину?»
Фото: ВПСО «Сова»
21 числа, на вторые сутки, мой отец подает заявление о пропаже в СК. Поисковый отряд «Сова» объявляет меня пропавшим без вести и сообщает об этом в полицию. Меня не могут найти нигде. Меня искали по моргами, по больницам, появились объявления в местных группах.
– Ваши родственники звонили в центральный ОВД?
– Мой отец в первый же день звонил в этот отдел четыре раза. Ему отвечали, что меня там нет. 21 числа, после того как меня объявили в розыск, мне отдают вещи, выписывают повестку на 1 ноября на составление административного дела. Не дают времени ни зашнуроваться, ни вызвать такси. На улице я достаю телефон и понимаю, что он заблокирован из-за того, что его пытались взломать. Я не понимаю, в какой части города нахожусь, где вокзал. Просто двигаю до первого дома. Там оказалась почта. Попросился у девушек немного посидеть в тепле. Я трое суток не спал на тот момент. Не ел ничего, очень хотелось пить. Телефон заработал. Я вызвал такси.
Демонстративная слежка и НОДовцы у поезда
– Такси ехало долго. Рядом была остановка, и на этой остановке стоял человек в зеленой футболке и куртке. Я отошел подальше и ждал такси. Когда я начал подходить к машине, этот парень подбежал и сфотографировал номер. Меня это смутило. Я развернулся и сперва пошел быстрым шагом, а потом побежал через парк до церкви. Зашел в церковь, посидел там немного передохнул. Вызвал такси. Смотрю – этот парень уже не один. Из церкви выходили муж с женой. Я им объяснил ситуацию и попросил довезти меня до центра, где многолюдно. Они довезли меня до пешеходной улицы.
На вокзале я уже собрал полный комплект всех, кто следил за мной. Я встал в центре вокзала под камерами, разговаривал по телефону с адвокатом и родителями. Мне нужно было прождать полтора часа. Купил и выпил воды, дождался поезда и заскочил в него за пару минут до отправления. В Москве меня уже встретил адвокат.
– Как развивались события в Москве?
– В Москве я открыл новости, сопоставил факты. Я решил немного успокоить родителей и приехать к ним в Нижний Новгород. Взял друга для сопровождения. В Нижнем Новгороде на следующий день мы пошли гулять по городу. Я ему показывал достопримечательности, а за нами ходили два «товарища» – все то же самое. Я приехал домой и объявил родителям, что уезжаю из России.
Вернулся в Москву и за два с половиной часа до отправления поезда покупаю билет в другую страну. Сперва хотел уехать на машине, но все договоренности срывались, а я понимал, что не хочу здесь оставаться больше ни минуты. Я просто купил билет и надеялся, что за два с половиной часа они ничего не предпримут. Но нет – они нагнали к вагону НОДовцев (активистов провластного Национально-освободительного движения – ред.), которые меня провожали. С повязками георгиевскими, с буквами Z… Они встретили меня около вагона. Их первый вопрос был: чей Крым? В какой-то момент они начали кричать, что я предатель и враг народа, что получаю деньги от Ходорковского.
Проводница и начальник поезда стали отгонять этих людей. Проводница отмахивалась планшетом. Их в вагон не пустили. Я ухал. Дальше добрые люди помогли мне с билетами. В течение нескольких дней и через несколько стран я добирался до того места, которое считаю для себя безопасным.
– При переходе границы приключений не было?
– Не было. Но есть важный нюанс. В день моего отъезда. Бывшие сотрудники Мемориала участвовали в травле. Например живущий в Германии Николай Митрохин. У него в момент, когда я стоял на вокзале и отбивался от НОДовцев, выходит текст с подробными данными о моих родителях и оправданием происходящего со мной тем, что я учился в кадетском училище, а мой отец проходил срочную службу в Афганистане...
– Вы не можете знать наверняка, но что можно было бы ожидать, если бы вы не уехали из России?
– Да много чего. Еще одну посадку за то, что покурил не в том месте. Где-то нервы могли бы сдать, и поехал бы в психушку – это в лучшем случае. В худшем случае… Разные каналы писали о том, что мы якобы реабилитируем нацизм. Сидеть за чьи-то домыслы не очень хотелось. А в самом худшем случае проломили бы голову – они знали, где я живу.
Почему в Кремле боятся семейной истории
Остатки одного из лагерей ГУЛАГа, фото: Павел Огородников
– Почему именно сейчас ваш проект заинтересовал силовиков и провокаторов?
– Я считаю, что эта тема (сталинских репрессий – ред.) вошла в список тем, которые должны быть полностью подконтрольны к президентским выборам. Потому, что уже любая история дико перекликается с тем, что мы видим в России за окном. Я пишу об осужденных в Саратове в 1943 году 13-14-летних детях. И одновременно судят детей за то, что они построили в Minecraft здание ФСБ и там же в игре хотели его взорвать. Или публикую историю о «дискредитации» Красной армии в 1941 году. И там этого человека отпускают, дело закрывают, а здесь у нас дают 9 лет за то же самое. Возникают вопросы…
История настоящего очень перекликается с тем, что было в 1937-1938 годах. Это уже не какая-то там выдумка или преувеличение, это реальность. Если взять статистику о делах, которые в 1937-1941 годах были закрыты и прекращены и нынешнюю статистику, то мы узнаем, что сейчас оправдательных приговоров в процентном соотношении меньше. Сейчас, если в тебя вцепилось государство, то оно тебя не отпустит.
Акция памяти жертв государственного террора у Соловецкого камня в Москве, 2022
Тема перекликается с тем, что сейчас происходит – репрессии, война. Помимо этого есть четкое ощущение, что сейчас люди стали больше изучать историю. Люди уходят от новостной повестки и пытаются найти себе какое-то занятие. Вот один из вариантов которое они находят – изучение своих предков, родословной. Может в этом страх? Их пугает даже история. У них все настолько плохо, что их пугает даже история советского периода и сравнение с этим советским периодом.
– Какие у вас дальнейшие планы по развитию проекта? Как люди могут поучаствовать?
– Наш проект всегда строился как виртуальный памятник. Я могу вести его из любой точки мира. Собирать истории. Лучшая поддержка для нас – прислать нам истории и фотографии своих репрессированных родственников, начинать искать, обращаться в архивы, писать письма, интересоваться этой темой, делиться какими-то историями… Читать эти истории, делать выводы. Потому, что люди сейчас больше стараются делать это не для себя, а для своих детей и потомков.
Со многими людьми, который сейчас ищут информацию о репрессированных предках, родственники не разговаривали на эту тему. И теперь они боятся, что сами что-то не передадут детям. Нет понимания, как разговаривать с детьми на эту тему, нет подробного освещения этой темы в школьной программе. Я бы добавил в школьную программу по литературе несколько рассказов Варлама Шаламова и предложил учащимся изучить тему репрессий на примере истории их семей. Потому, что почти в каждой семье есть репрессированные.
Нет никакой общей абстрактной истории страны. Есть история семьи, есть история моей бабушки, моего дедушки, прадедушки… Вот на их примере понятна история страны. И тогда никакие переписанные учебники не страшны. Какие бы там главы не были, на истории своей семьи ты все это понимаешь.
Фото: «Бессмертный барак»