Валентина Мельникова: «Ни расторгнуть контракта, ни уволиться»

Мобилизация, которая как бы прекращена, но указа об этом так и не было – создаёт ситуацию, в которой «уйти с войны» невозможно. В странную юридическую коллизию попали и добровольцы, которые не могут найти концов, чтобы уволиться. Об этом в интервью «Активатике» рассказала Валентина Мельникова, глава «Союза комитетов солдатских матерей».

Что делать тем, кто пошёл воевать, а теперь хочет вернуться? Будут и могут ли призывать студентов? Что делать родственникам пропавших без вести? Нужно ли беспокоиться о «второй волне» мобилизации? Ответы на эти вопросы даёт правозащитница старейшей в России организации в области защиты прав военнослужащих.

– К вам в союз обращаются в основном родственники военнослужащих?

– По-разному бывает. Я даже не знаю, кого больше. Сейчас очень много людей, как психологи говорят, "пострадавших от специальной военной операции". Обращаются и сами военнослужащие, и родственники.

У нас в телеграме группа психологов есть, которые работают с посттравматическими расстройствами. И вот они в приглашении написали: "мы просим обращаться всех, кто пострадал в связи с СВО". Я потом админу говорила, что жаль, не могу сама к ним обратиться!

– Министр обороны объявил об окончании мобилизации, однако облавы продолжаются. Что можете сказать об этом?

– Ну она-таки закончилась, облавы происходят на призывников. Это совсем другая история, на призывников облавы устроить – любимое развлечение наших военкомов! Еще в начале двухтысячных такое началось, когда облавы были и в метро, и у подъезда дежурили, и чего там только не было. Потом мы как-то это дело укоротили, были приняты распоряжения МВД, Минобороны, ФСБ, что никакой художественной самодеятельности. По идее, МВД-шники могут только принести повестку или предупреждение, но в этом году они мобилизацию провели облавами, что ж им мешает это снова распространить на призывников? Ничего. Так и получилось.

– То есть, по мобилизации сейчас действительно не призывают?

– Нет, мобилизованных нет. Но там другая история, очень, я бы сказала, подлая. У нас в мобилизационном указе написано, что невозможно расторгнуть контракт, невозможно уволиться. И в итоге контрактники зависли, у которых контракты закончились еще летом. Зависли добровольцы, у которых контракты закончились в ноябре. А уволить их нельзя, потому что этот указ запрещает их уволить. И указ этот не отменен, на него ссылаются суды. Зато всюду эти хитрые разговоры о том, что «Нет, ну президент же сказал»! Особенно мне нравится этот его пресс-секретарь. Ну он же понимает, почему люди спрашивают. Знает, что обращений от желающих уволиться - их там, в администрации президента, десятки тысяч! Ужас в том, что в любой момент они этот указ могут официально «оживить» и сказать: «все, следующую партию набираем». Пока указ не завершен – такое вполне возможно. Это совершенно неприемлемая история. Не может быть так, что одно мероприятие запрещает другое. Но вот оно есть, и судам пофигу, да всем пофигу.

– Почему так много незаконно мобилизованных? Многодетных, людей с инвалидностью?

– Военкоматы просто не смотрят документы никакие. Кто-то приносил, пытался показать. Им отвечают в военкомате, что ничего не надо, мобилизуем, и ты ничего не можешь и ничего не сделаешь. Вот откуда незаконно мобилизованные берутся.

– Добровольцы попадают в какую-то отдельную категорию?

– Добровольцы попадают сразу во много категорий. Были добровольцы, которые приходили напрямую в военкомат. Там их направляли в воинскую часть и они так в этой воинской части и записаны, и с ней якобы воюют.

Есть добровольцы, которые воюют в так называемом "боевом армейском резерве" (БАРС) - и абсолютно не понятно, что это за резерв. Теоретически, они тоже к каким-то воинским частям приписаны, но кто они такие – не знает никто.

Третьи – это «добровольцы», которых с весны где-то стали собирать в регионах. Названия у них очень хорошие конечно. Вот в Хабаровском крае, например, они называются "Барон КОРФ" – добровольческий корпус! Кто они, эти "бароны"? Какие у них права? Что они должны делать, и где они? – Ничего не понятно.

Ещё – это всякие казаческие подразделения. Что это за подразделения, кто у них командует – загадка.

– Можно ли уволиться, будучи добровольцем?

– Когда надо уволить добровольца, сделать это невозможно.

Вот у нас сейчас есть такой: воевал, был ранен, из госпиталя его выписали, дали отпуск. Он приехал домой, а его отца разбил инсульт, тот получил справку об инвалидности и справку, что нуждается в постоянном уходе. Кроме сына никого нет. Значит, нам надо сына из добровольцев уволить. Возник вопрос: а как его увольнять? Какие документы нужны? Кто может уволить добровольца? Причем неизвестно, в каком подразделении этот военный числится. Потому что его отправили в какую-то республику и вместе с другими добровольцами вписали в местную часть. А когда он был ранен и уезжал, то ему сказали, что часть расформируется.

– И как вы действовали?

– Я написала в прокуратуру с этими вопросами, они меня послали в министерство обороны. Еще обратилась к своему «боевому товарищу» в военно-политическом управлении.

Есть офицеры, которые, как и мы – телефонов не меняют.

Спросила его, кто должен уволить добровольца. На что полковник мне пишет: «Ну он же где-то деньги получает? Кто-то ему платит зарплату. Спросите у них». Спросила. И молчание было мне ответом. Потому что у добровольцев нет никакой возможности посмотреть, откуда приходят деньги. Тогда обратилась в Минобороны, и мне спустя три дня сообщают, что по документам наш доброволец все в той же части, к которой изначально был приписан. Только вот часть расформировали.

– А что с этим добровольцем сейчас? Чем закончилась история?

– Это пока в процессе. Будем подавать заявления.

Эта история к вопросу о нашей работе. Нет никакой стройной системы, в которой было бы понятно, какое ведомство за что отвечает в вопросах мобилизации. Вот они мобилизовали, набрали добровольцев, отправили воевать – это сделать смогли. А дальше как разбираться? Жизнь как-то меняется?

Есть закон о мобилизации, но нет закона о демобилизации. Они, эти мобилизованные - до какого времени могут быть в воинских частях? Кто они такие? Никто не знает.

– Как работает система с контрактами у добровольцев?

– С контрактами все очень сложно. Добровольцы тоже якобы подписывают контракты. Я посмотрела, там нет никакой даты, никакого срока, ничего. Единственное, есть хотя бы подпись командира части и номер воинской части, а у некоторых нет и этого. Мы спрашиваем у юристов, они все законодательство изучили, и ничего не нашли. Потому что ничего и нет. А если в законодательстве нет, то как действовать? Только так, на ощупь.

– Государство было не готово к объявлению мобилизации? Сейчас что-то меняется?

– Пока ничего не меняется. Конечно, благоглупости все говорят, что вот надо то, надо се. Путин грозно приказал там в ноябре оцифровать до Нового года все эти списки стоящих на воинском учете. И ни один военкомат не получил ни одного компьютера. И нет ни одного специалиста, который в состоянии все эти горы как-то оцифровать, сделать общую базу. То есть, если сейчас начнется вторая волна мобилизации, то она будет проходить точно так же: то есть будут вручать повестки на улице кому попало, приходить в дома. Не было ничего подготовлено тогда, и не подготовлено сейчас.

– Что делать, если мобилизовали незаконно? Есть шанс не уехать на войну?

– Процедура такая, что там нужно как бы направить время вспять. То есть надо пройти все шаги, которые были в этой мобилизации. Сначала обратиться в военкомат, чтобы военком собрал мобилизационную комиссию. Те, в свою очередь, должны отменить решение о мобилизации и принять новое, что у человека есть право на отсрочку. Они подают это губернатору, губернатор подписывает списки, которые надо отправить в штаб военного округа. Ну, умные родственники еще берут документы на руки и посылают в часть. Вот эту процедуру надо сделать, чтобы вернуть незаконно мобилизованного.

– Эта процедура где-то прописана? Как вы нашли такое решение?

– Нет, она нигде не прописана. Я даже не могу представить, как она появилась, но, во всяком случае, кто-то это сделал, и это сработало. Мы стали этот опыт распространять, и у народа получается. Сложность в том, что это надо ходить, вплоть до губернатора. Хорошо, если человек живет в областном центре, или недалеко. Потому что туда надо реально ходить, в этот отдел силовых структур, и заставлять их, пинать военкомов. Потому что военкомам это все нафиг не надо.

– А что с отсрочками? Может случиться так, что мобилизовывать начнут студентов, например?

– В нашей истории уже было такое в 1987 году. Была Афганская война, были огромные потери и что сделало государство? Оно отменило отсрочку студентам первых и вторых курсов. Была отсрочка и нет отсрочки – в армию быстренько всех призвали и быстренько отправили в Афган. Что мешает государству сейчас так сделать? Ничего не мешает.

– Вы говорили о разных формированиях вроде "БАРСа", у которых нет конкретного правового статуса. А что можно сказать о ЧВК Вагнера?

– У них как раз есть правовой статус. Они – незаконное вооруженное формирование и по ним уголовный кодекс плачет. В России нет понятия «Частная военная кампания», это не узаконено.

– Каким образом тогда возможно существование того же «Вагнер-центра» в Петербурге?

– Это уже вопрос не ко мне, а к товарищу Пригожину или к Путину. Исключительно к ним.

– Но у "вагнеровцев" тоже есть родственники. К вам от них не приходят обращения?

– Обращения приходят. Сначала обращения приходили в основном Ольге Романовой в "Русь сидящую". Они там отработали эту схему, куда обращаться, и были родственники, которым удавалось отбить заключенных от вербовки. Сейчас обращаются к нам тоже: где-то насчет погибших, где-то пропавшие без вести. Но поскольку эти люди – заключенные, которых вербуют, – нигде нет документа, что они больше не заключенные. Коллеги мои в таких случаях запрашивают управление ФСИН, но всем отвечают одно и то же, что заключенный переведен для отбывания наказания в другой субъект Федерации. В какой – не говорят, все секретно. Вот так это сейчас выглядит.

– Как осуществляется поиск пропавших без вести? Вы таким занимаетесь?

– Пока никак. Сейчас с пропавшими без вести главная задача родственников – официально донести до государственных структур, что такой человек был, что он служил, что он воевал. И с такого-то времени, приблизительно с такого-то места никаких сведений про него нет. Структуры, которые взяли на себя получать такие обращения – это начальник военной полиции Минобороны, уполномоченный по правам человека, и в принципе можно в главную военную прокуратуру или в военно-следственное управление. Кто-то пишет в Администрацию Президента, и они пересылают в Минобороны.

Еще одна организация, в которую обращаются – это международный комитет Красного креста. Есть представительство в России, есть представительство в Украине, есть комитет в Женеве. Они принимают все эти розыскные обращения и когда будет возможно – будут разыскивать.

– Сейчас это невозможно из-за войны?

– Сейчас боевые действия такой интенсивности, что там невозможно ничего искать. К тому же, чтобы искать, нужны специальные подразделения. Этих подразделений у российской армии нет, и это тоже удивительно. Но мы уж про это не говорим. Чтобы найти человека рано или поздно, сейчас родственники должны сделать так, чтобы во всех списках этот пропавший был, и чтобы военная структура отвечала, что он числится пропавшим без вести и его будут искать, когда будет возможно.

– А у родственников тех, кто пропал, есть какое-то юридическое право получить информацию о пропавшем?

– Нет, у нас же все засекречено. Да и никто ничего не знает толком. Был человек и нет человека – вот всё, что они говорят.

– Что вы можете сказать по поводу других вооруженных конфликтов, в которых участвовала Россия? Ситуация с нарушением прав сильно отличается сейчас от предыдущего опыта?

– Могу сказать, что разные войны – это разные проблемы. От Афгана мы захватили последствия: это пленные и инвалиды, которые были без пенсий, без помощи, без всего. В Чечне были две полноценные войны, но они были другие. Хотя первая Чеченская начиналась так же, как сейчас с Украиной. Но там меньше людей, другое оружие, другой противник, другая местность. Там можно было искать, потому что у чеченцев положено хоронить погибших в те же сутки. И единственное, когда это было нарушено, это как раз штурм Грозного в новогоднюю ночь. Тогда российский штаб не прекращал обстрел площадей и улиц, и не давал собрать тела погибших. А обычно они хоронили, на карте отмечали. Тогда практически всех нашли. В Украине сперва тоже хоронили, пока могли. И отметки делали, и фотографии делали. Все что могут делать украинцы – они делают, государство соблюдает Женевские конвенции, насколько может.

– Какая сейчас ситуация с дедовщиной в армии?

– Ой, забудьте это слово совсем! Это хитрый термин с советских времен, придуманный, чтобы завуалировать уголовные преступления, происходящие в воинских частях. То, что люди называют "дедовщина" – это уголовщина. Но отвечая на ваш вопрос – боевые действия снижают спрос на гуманизм, тем более в армии. Нравы война не смягчает.

У нас к 2012 году была такая победа – за год не пришло ни одного обращения ни на пытки, ни на кражи, ни на насилие. Ни одного. Я тогда все шутила, что я – мать военной реформы! Но мы же не знали тогда, что в 2013 году товарищ Путин назначит Шойгу, а в 2014 будет Донбасс. Мы тогда этого не ожидали. И конечно, все посыпалось. Не настолько, чтобы системно, как в советской армии, но все же.

– Во время войны стало хуже?

– Отношения в армии во время боевых действий я даже не готова обсуждать. Это все и так нечеловеческое. Мы реагируем конечно, когда нам присылают сообщения, что был обстрел, а офицеры все разбежались. Где находятся – ребята не знают, куда идти – не знают. Тогда мы звоним этим "боевым товарищам" по сохранившимся мобильным и просим о помощи.

Еще пытаются эти семьи мобилизованных жаловаться, что не кормят, не поят, одежды нет, топлива нет. Ну так пусть борются. Вы же их отпустили сами, это мы исправить не можем.

– В завершение, хотела бы задать более личный вопрос. Такая работа эмоционально выматывает? Что вас держит столько лет?

– Знаете, впервые за 34 года я сломалась перед этим Новым годом. Сидела на диване и такая тоска меня взяла! Мне кажется, такого не было никогда. Думала тогда, ё-моё, а что делать-то?! Позвонила родственникам, детям.

Понимаю, о чем вы спрашиваете, опыт большой, но, конечно, есть эмоции: и злоба, и тоска. А когда меня спрашивают, что меня тут держит так сильно, ответ всегда один: меня держит ненависть к этой жестокости по отношению к людям: военным и гражданским. Ну нельзя так с людьми обращаться!

К тому же, куда мне деваться? Выбрали ответственным секретарем, значит, надо быть ответственной! У нас, кто давно работает, такая проблема, что нам нигде не спрятаться. Потому что все наши позывные расходятся по всему миру. Мне порой на домашний телефон звонят: «а мы к вам обращались в 93 году...»

Я говорю: – ага, замечательно, а что теперь?

– А теперь у нас сыночку мобилизовывают, помогите!

Поэтому нет, нам уже не спрятаться!